– Она плывет! – в восторге кричит Мэриен Калебу.

Тот оборачивается. Из-под шляпы искрится прежнее веселье, уверенность, что она его любит.

– Чего ты разлеглась?

Она чувствует ребра, мышцы лошади, ее бьющееся сердце, все это знакомо с детства. Она все тот же ребенок, таскающийся по горам на старом, любимом, умершем Фидлере, одна или прижавшись к брату, его сердце тоже бьется, легкие работают. Ее другое «я» полностью погрузилось в прохладный Тихий океан; вода нежно, но настойчиво тянет ее, поднимает с лошади, отделяет от животного, которое так серьезно, старательно плывет. Куда она, лошадь? Туда, где лошадь Калеба. Они параллельно плывут к берегу. Скоро Калеб поворачивает обратно в воду.

Ее тело – развилка. К морю. К горам. К небу. К лошади. К мужчине.

* * *

Спальня Калеба наверху, под островерхой крышей голые балки. За окнами пальмы опустили длинные тяжелые листья; у рифа плещется прибой. Темный мир свернулся вокруг маленького синего дома на острове.

– Ты думаешь, я стал мягким? – спрашивает Калеб.

Мэриен голая полулежит на боку, подложив под себя подушки, ее обдувает ветер, проникающий сквозь жалюзи на окнах. Калеб примостил голову на ее согнутой ноге.

– После твоей войны все будет мягким, – говорит Мэриен.

Три года самого страшного – Северная Африка, Италия, высадка в Нормандии, Франция, Германия, – и ни царапины. Невероятное везение приняло на себя тяжесть и мрачность проклятия. Новички прикасались к нему в надежде, что зловещее заклятие вуду, или чем его там заговорили, перейдет на них, а потом шли и гибли в первый же день, иногда прямо рядом с ним. Калеб сказал Мэриен, что его целехонькому телу стало стыдно. По крайней мере, если бы его подстрелили или взорвали, он мог бы остановиться, живой или мертвый. Но он шел и шел, не повредив даже ног, ожидая какого-то конца. Он перестал осторожничать, но ничего не изменилось. Война не проглотила его и не выплюнула.

– Думаю, мягкость – не так уж и плохо, – добавляет Мэриен.

– Иногда я скучаю по войне и ненавижу себя за это.

– Многие по ней скучают.

– И ты?

– Иногда.

Не случись войны, говорит ей Калеб, он, вероятно, всю жизнь проохотился бы в Монтане. Ему бы и в голову не пришло сменить занятие. Но, вернувшись, он понял, что больше не хочет лазить по горам. Не хочет мерзнуть, спать под открытым небом и стрелять. Наелся. Иногда он начинал путаться.

– Сейчас охочусь на лося, а через минуту залягу где-нибудь, прячась от немцев, прошлое и настоящее совсем смешались.

– Пора идти макаи.

Он смеется: