Послушник молча выскользнул в сени.

А в монастыре тем временем происходили необычайные события. Один за другим прибывали сюда новые посланцы, сначала от великого князя, чуть позже — от его матери, вдовой великой княгини Марии Ярославны, а за ними — от великой княгини Софьи Гречанки. И все — с посланиями, с деньгами золотыми, с требованием немедленно повидаться с Пафнутием, получить благословение для своих господ. Иноки лишь с удивлением разводили руками: каким таким мановением — то ли от Бога, то ли от быстрых гонцов — дошли известия до самой Москвы о происходящих событиях?

Федя Викентьев, посланец государя, сразу же решительно пошёл к Иннокентию и, не церемонясь, потребовал:

— Проводи-ка меня к Пафнутию, князь великий прислал ему грамоту свою!

Монах растерялся сначала, не зная, как отказать представителю столь высокой персоны, но, вспомнив предыдущие выговоры игумена, всё-таки решился воспротивиться:

— Никто из мирян не смеет входить к старцу, — извинительным тоном произнёс он. — Даже и князю нашему он отказал, и если правду тебе сказать, то и сам пославший тебя не посмеет туда войти.

Молодой дьяк иронически усмехнулся, зная о добрых, почти дружеских отношениях преподобного и государя, о зависимости монастыря от его воли и милости. Он был уверен, что игумен не посмеет отказать самому Иоанну:

— А ты отнеси послание и извести его!

Иннокентий знал, что учитель вновь огорчится, если потревожить его, но и отправить ни с чем посланника главного монастырского покровителя он не мог.

Нерешительно переступил инок порог игуменской кельи, держа в руках плотный запечатанный великокняжеской печатью свиток из хорошей белой бумаги. Игумен не спал и тут же понял, что ученик вновь пришёл с каким-то делом. Лишь взглядом спросил: «Ну, что там ещё?»

— Вот, послание от великого князя... Я не посмел отказать...

Преподобный не колебался ни минуты:

— Отдай его принёсшему, пусть вернёт назад. Более ничего не хочу от мира сего и почестей не желаю, и ничто уже не страшит меня в мире этом.

Иннокентия слегка задело то, что старец говорит лишь о себе. Ни о них, иноках, ни о монастыре он уже не думал. И не смог сдержать своего огорчения:

— Знаю, отец мой, что это так, что ничто мирское тебя уже не волнует, но, Бога ради, о нашей участи подумай! Ведь этого желает князь великий! Осердится он на нас, не прогневай его!

Игумен сдержанно и спокойно глянул на ученика:

— Истинно говорю вам, если не прогневаете Единого, то не причинит вам вреда гнев человеческий. Если же Христа прогневаете, никто вам помочь не сможет! А человек, если и осерчает, снова смирится!