На этот раз вместо обеда настоятель пригласил к себе в келью священника по имени Исайя, прочёл по его повелению покаянную молитву. Тот выслушал со страхом и трепетом покаяние преподобного, сделал всё, что положено в таких случаях, свершил обряд прощения и благословил старца.

«Господи, — подумал при этом Иннокентий, — преподобный и так самим уж Богом прощён, а он у нас, смертных, прощения просит!»

К вечеру приспело ещё одно испытание: в монастырь прибыл духовник князя Михаила Андреевича, дяди великокняжеского — поп Иван.

— Понимаешь, — настаивал тот, узнав, что лишь Иннокентию игумен разрешает бывать в келье беспрепятственно и что лишь он может уговорить старца принять посетителя, — князь и сам хотел приехать, да не посмел без разрешения, меня прислал узнать, нельзя ли ему побывать здесь, с преподобным встретиться, и не благословит ли он князя и сына его, Ивана?

Иннокентий попытался уговорить посетителя вернуться восвояси, не тревожить больного, который не хочет никого принимать, обещал сообщить, если что-то переменится, но поп Иван упёрся, что без старцева согласия князь не велел возвращаться. Пришлось иноку с тяжёлым сердцем вновь идти тревожить учителя. И, конечно же, получил сердитый отказ с выговором. Однако упрямый гость не хотел сдаваться. Он отправился уговаривать Иосифа, но, получив и там твёрдый отказ, пошёл просить других монахов, чтобы убедили старца принять его. Однако никто не смел провести его к преподобному. Тогда поп придумал свою маленькую хитрость, думая, что при личной встрече Пафнутий не решится отказать князю — благодетелю монастырскому — в приёме. Перед вечерней он зашёл в храм и укрылся там в укромном местечке, ожидая прихода игумена на службу. И Пафнутий как раз нашёл в себе силы, отправился в урочный час в сопровождении братии в церковь. Но лишь заметив там попа, немедленно укрылся от него в святом алтаре. Поняв, что преподобный действительно не желает его видеть, огорчённый гость отбыл наконец-то восвояси.

В тот день игумен решил пойти и на всенощное бдение, сказав грустно в присутствии нескольких иноков:

— Впредь больше уж не смогу я этого совершить.

Бывший тут Иосиф, как и иные монахи, не придал особого значения его словам, подумав, что от немощи своей говорит так старец, и лишь Иннокентий содрогнулся: он уже начал понимать, что неспроста Пафнутий повторяет столь необычные слова, что есть за ними что-то более серьёзное, чем простой каприз или недомогание. Это заставило его удвоить внимание и бережение к своему больному учителю, которого любил безмерно и к которому был привязан. Он уже не стесняясь глядел на исхудавшее, дорогое для него лицо, и ему казалось порой, что от него исходит сияние.