Иосиф внимательно поглядел на младшего брата. Тот сидел напротив и внимательно слушал, пытаясь осмыслить всё, что было сказано. Наконец отозвался:

— Я примерно так и представлял себе. Хотя всё же допускаю, что, может быть, при всеобщем воскресении после Страшного Суда самые достойные из нас, от кого наш ангел-хранитель не откажется, те соединятся с ним и станут видимыми? Ты не возмущайся, ты вспомни только, как некоторым отцам святым являлись Матерь Божия и апостолы, иные святые — видимые, в одеждах, как наяву, и в то же время бестелесные, растворялись в пространстве, исчезали. И выглядели, как люди «по образу и подобию...» Может быть, при достойной жизни и мы по воскресении так сможем?

Иосиф не вытерпел и сердито одёрнул брата:

— Всё какую-то ересь ты сочиняешь. Грех это великий, брат мой. Мы и земных-то явлений не в состоянии осмыслить, а ты на небеса замахнулся. Для меня, например, нет большего чуда, чем роза, которая растёт из простой земли, из грязи, я не устаю удивляться, как из одной капли, почти из ничего, появляется младенец, человек, а потом из обычного материнского молока произрастает у него и волос, и ногти, и зубы... Мы и этого чуда не в состоянии своим скудным разумом постичь, а ты хочешь Божественное понять!

Вассиан хотел возразить что-то, но в дверь постучали, и в дверях возникла лохматая голова послушника Варсонофия:

— Иннокентий тебя к старцу кличет, — тревожно прошептал он, глядя на Иосифа, и тут же исчез.

Братья поднялись. Не возвращаясь больше к прежнему разговору, молча вышли на улицу. Оба вернулись в действительность и встревоженно задумались о том, что ждёт их дальше.

В это время Иннокентий, безрезультатно поуговаривав игумена поесть и дав ему отдохнуть, решился спросить его о том, что теперь волновало чуть ли не весь монастырь: кого он назначит своим преемником. Он и прежде пытался выведать об этом намёками и наводящими вопросами, но не получал никакого ответа, старец лишь отмалчивался либо делал вид, что ничего не понял. Тогда Иннокентий решил спросить учителя напрямик и при свидетелях, думая, что тогда Пафнутий не сможет отмолчаться. Дело это Иннокентий считал весьма важным, ибо предчувствовал, что в случае, если преподобный официально не назначит себе преемника, в обители вспыхнут раздоры, споры за лидерство и по поводу устройства монастыря, его устава. Кроме того, в тайниках своего сердца питал Иннокентий надежду, что именно его пожелает поставить старец на своё место. А почему бы и нет? Несколько лет уже выполнял он многие самые щекотливые поручения преподобного, входил в совет старейшин монастыря, контролировал его финансовое состояние, был в курсе всех дел. Старался быть благочестивым, хорошо знал церковную службу, не ленился. И, главное, был любим старцем, пользовался его глубочайшим доверием. Что ещё надобно? Почему во главе обители должен стать кто-то другой? Почему не он?