Обдумав всё, Иннокентий послал за самыми авторитетными насельниками монастыря, за членами совета старейшин: за Арсением, Иосифом, Ионой, Кассианом и другими.

Старец, полежав после литургии, вновь поднялся и, сидя, начал читать свою беспрестанную молитву, неслышно перебирая чётки и сосредоточенно глядя в пространство, а возможно, и в душу свою. Он не замечал сидящих неподалёку Иннокентия и Варсонофия, не обращал внимания и на входящих тихо по одному иноков. До вечерни оставалось около часа.

Дверь в келью оставалась постоянно приоткрытой, в неё вливался свежий аромат вечерней свежести, доносилось нежное воркование озабоченных весенними заботами птиц. Солнце даже здесь, в келье, радовало нежным, ласковым теплом, просачиваясь сквозь мутные оконца, сияя в дверном проёме.

Монахи переминались с ноги на ногу, терпеливо ждали, что скажут им позвавший их Иннокентий или сам преподобный. Но оба молчали. Старец упорно продолжал ничего вокруг не замечать, бесстрастно шевеля губами, перебирая вервицу и глядя в бесконечность.

Убедившись, что все, кому надо, пришли, Иннокентий окликнул учителя:

— Государь Пафнутий!

Тот приподнял голову и тут вынужден был заметить, что в его келье собралось немалое незванное им общество. Он осмотрел лица иноков, глаза его были бесстрастны и тусклы. Видя, что игумен, наконец-то, слушает, Иннокентий продолжил:

— Государь Пафнутий! Прикажи при своей жизни написать завещание о монастырском устроении: как жить повелишь после тебя братии и кому повелишь быть игуменом?

Старец молчал, пытаясь, видимо, вернуться в действительность и осознать вопрос и стоящую за ним проблему, а когда понял, его небольшие чуть раскосые глаза начали наполняться слезами. Они медленно, по одной капле выкатывались на старческие щёки, и Пафнутий, всхлипнув, промокнул лицо рукавом рясы. Видя, что все вокруг замерли, ожидая его ответа, он заговорил:

— Блюдите сами себя, братья, если чин церковный и монастырские порядки хотите сохранить. Церковного пения никогда не оставляйте, свечи возжигайте, священников держите честно, как и я, не лишайте их положенного им; пусть не оскудевают божественные службы — ведь ими всё у нас держится. Трапезную от странников не затворяйте, о милостыне пекитесь, просящего с пустыми руками не отпускайте. В рукоделье трудитесь, храните сердце своё с неизменным усердием от лукавых помыслов. После повечерницы в разговоры друг с другом не вступайте — пусть каждый в своей келье безмолвствует. От общей молитвы ни по какой причине, кроме болезни, не уклоняйтесь; весь устав монастырский и правило церковное блюдите со смирением, с покорностью и молчаливостью и, попросту сказать, поступайте так, как видите меня поступающим...