Видя неудовольствие учителя, Иосиф всё же не хотел сдаваться:

— Не должен ты, государь, бросать нас без твоего напутствия. Ты мудр, ты лучше знаешь, кто из нас на что способен, кто не пустит по ветру трудов твоих многолетних. Если ты мне доверишь монастырь, я никогда не огорчу душу твою нерадением, ты знаешь, что справлюсь я с делами обители, приумножу её богатства, не уроню её чести.

Иосиф, решившись на прямой разговор, одним духом высказав свои притязания на игуменский пост, тут же замер, устыдившись своей собственной решимости, ожидая, как отреагирует на его слова старец. Тот был спокоен, морщины его разгладились, он снова бесстрастно лежал в своей постели и думал. Но, помолчав, всё же ответил:

— Может быть, ты и прав. Но слишком суров ты к братьям. Не оправдывайся: ты и к себе суров, но то твоё дело. А ты и с братьев начнёшь требовать, как от себя и больше того. Они не вынесут твоих строгостей. Ты хоть и молод, но не любишь считаться с чужой волей, игуменство может вознести тебя над остальными, отдалить от них, а это раздор в обители посеет. Опасно сейчас тебе становиться игуменом, надо опыту ещё поднабраться, научиться к людям добрее быть.

— В деле и наберусь опыту! Иначе оттуда ему взяться? Никто ведь лучше меня воли твоей не исполнит, дела твоего не продолжит! Порядок монастырю нужен, твёрдость в соблюдении устава. Доверь мне!

Игумен молчал, не говоря ни да ни нет. Это обнадёживало Иосифа. Он хотел продолжить разговор и дождаться всё-таки ответа учителя, но в дверь настойчиво постучали, и он вынужден был пойти открывать.

На пороге стоял Иннокентий, взгляд его был встревоженным, он догадывался, что не просто так оказалась запертой входная дверь.

Но Иосиф молча отстранился от прохода, пропустил товарища, затем так же молча прошёл следом за ним в келью, желая узнать, с чем пришёл инок, и не сообщит ли ему старец о предыдущей беседе.

А у Иннокентия голова шла кругом. В монастырь один за другим прибывали посланцы от самых влиятельных лиц в государстве. От великого князя на сей раз прибыл протопоп его домового храма Благовещения Феодор с настойчивым приказом непременно повидать старца и сподобиться беседы с ним. Гонец от преосвященного митрополита Геронтия желал передать от владыки его благословение преподобному и тоже лично; от Софьи Гречанки прибыл её большой боярин Юрий Грек, явился и новый посланец от вдовой великой княгини Марии Ярославны. Все они настаивали на встрече с Пафнутием, говорили, что пославшие их волнуются и недовольны, обвиняли бедного Иннокентия в том, что будто это он не желает им помочь, своевольничает. Инок пытался им объяснить, чем закончились его предыдущие попытки представить их настоятелю, убеждал, что преподобный сам не желает никого видеть, не хочет заниматься мирскими делами, считает это грехом, плохо себя чувствует. Но ничего не помогало. Гости уже знали, что накануне старец выходил на литургию, а значит, был в состоянии побеседовать хотя бы с кем-то из них. Они настаивали на том, что Иннокентий обязан доложить игумену о посетителях. Под таким нажимом он вынужден был отправиться к учителю с докладом, зная, что ни к чему хорошему это не приведёт. Сердце его сжималось от страха и трепета, что он вновь огорчает преподобного своим известием, а тут ещё какие-то интриги Иосифа за закрытыми дверями...