Его же не оставляло тягостное состояние, в груди теснило от страха сердце. Он не хотел признаться и самому себе в том, что сейчас всё обошлось, была лишь отсрочка. Рожинский не бросает слов на ветер.

— Государь, — обратился к нему Третьяков, и злая хитринка заиграла в его глазах, — а что будет стоить он сам по себе и даже с войском здесь, под Москвой? Без тебя-то, без царя!.. Без имени Димитрия!..

И он отлично понял его.

«Ай да Петька, ай да, молодец!» — хотелось вскрикнуть, но он сдержался и тут же приказал Плещееву:

— Гришка, готовь лошадей! Уйдём как будто бы верхами! И никаких повозок! А ты, Михалка, отбери, навьючь сумы в дорогу! Князь, — повернулся он к Трубецкому, — дашь своих донцов! И чтобы всё выглядело правдиво!

Он не собирался никуда уходить, а вот проучить Рожинского нужно было. Кто первым не выдержит: он или войсковая старшина. И он потёр руками от возбуждения, велел дворецкому подать водки к столу для своих советников.

— А может, царице об этом сообщить? — выпив чарку, робко спросил Салтыков. — Как с ней-то, что будет, когда слух дойдёт?

Салтыков был уже стар и, как все старые, был сердоболен. Людские горести он мерил на свой аршин и оттого частенько ныл.

И его ближние сделали всё как надо. Слух об этом дошёл до гетмана. И тотчас же к нему прискакал Сапега, стал уговаривать его, чтобы не делал он это. Затем он уехал, но обещал поговорить с войсковой старшиной.

Прошло два дня — от войска никаких известий.

В ночь на Анну Сретенскую небо вызвездило. Стало морозно. Зима словно пошла опять к началу. В царских хоромах и во дворе поднялись шум, галдёж и суета, замелькали огни, заржали кони на конюшне, и злобно закричали конюхи, укладывая на лошадей вьюки, а их всё подтаскивали и подтаскивали холопы из царских комнат…

Плещеев и Бутурлин устроили этот переполох так, что даже он, сам Матюшка, поверил, что случилось что-то.

На этот шум первой всполошилась стража. Стали выскакивать гусары из избёнок и землянок, в тревоге седлали лошадей, под разные толки о каком-то нападении на лагерь. Но вскоре всё затихло, и тоже как-то само собой.

Прошло немного времени, и среди ночи к нему в хоромы заявились оба гетмана, Рожинский и Сапега. Разговор у них вышел резкий. Они накричали на него, на Матюшку, а он — на них. Затем все разошлись. А уже утром у него в хоромах появился пан Валевский и сообщил, что старшина пошла на уступки, согласилась подождать с окладами до конца следующей четверти.

В тот день Матюшка напоил до чёртиков у себя в хоромах всех дьяков и ближних, так здорово устроивших это представление.