Но вот какая-то истома странная качнула его. Он голову, покорно следуя чему-то, наклонил и сунулся под этот ручеек. Защекотали струйки жгучие по телу тёплому, мелькнули за ушами, нырнули под кафтан, за шиворот…

— Ох-х! О-ох-х! — заохал он, задёргался, отпрянул в сторону.

И сердце гулко тотчас же застучало. Он глотнул воздуха открытым ртом… Ещё, ещё… Едва, казалось, отдышался… Затем, набрав воды в пригоршню, плеснул её в лицо. Все чувства обострились, и хмель вчерашний стал покидать его, всё легче, легче становилось и в голове ясней…

— Илюшка! — крикнул он каморника. — Подай водки!

И тут же на крыльце появился каморник, как сказочный факир. Спина в поклоне, на плече рушник, и дискос был в руке. На нём лежала осетринка, стояла чарка позолоченная с водкой, а на боках её зеркальных заманчиво искрилось солнце.

Матюшка вытер рушником лицо, взял чарку, махнул её и крякнул. Затем он осетринкой закусил, потёр азартно руки, почувствовав, как разливается огонь по жилам и возвращается былая бодрость. Бросив скользящий взор на чудный день и млеющую ожиданием весны природу, он нырнул обратно в дверь своей хоромины, словно в разинутую пасть, большую, душную и тёмную.

Полдня прошло в пустых занятиях.

Вот на Преображенской церковке в монастыре на Всходне отбили очередной раз в колокол. И тотчас, словно по этому сигналу, до царских хором донёсся какой-то шум.

— Государь, там что-то случилось! — сообщил ему князь Семён, протиснувшись бочком в дверь его комнаты. — Сюда толпой валят донцы!

— Что?! — не понял он, но догадался по его растерянному виду, что там действительно происходит что-то серьёзное.

Он поднялся с кресла, вышел из комнаты и прошёл сенями всё на то же высокое крыльцо.

День был всё таким же солнечным и дивным. Вдали от лагеря темнел хвойный лес. По самому же лагерю гулял беспечный ветерок, поил всех терпким запахом конюшен и подтаявших навозных куч. Курились дымки над шатрами и землянками, тянулись хило струйками из волоковых окон изб. И где-то, тоже в лагере, ржали кони, затомившись в стойлах… Вон там ударили со звоном по металлу в кузнице, и тут же зачастили перестуком молотки.

А всё это дополнял гул толпы. Она двигалась сюда, к его хоромам, и уже была на подходе. Вот обогнула она двор гетмана, покатилась прямо к его царскому крыльцу, плеснулась Матюшке под ноги и исторгла из себя двух казаков, крепко державших какого-то монаха. И те толкнули вперёд этого монаха, как будто принесли дань ему, царю. От толчка монах поскользнулся на ледяной тропинке, взметнулись полы рваной рясы, но всё же он устоял. Оправив жиденькие волосики, он поднял глаза на него, на Матюшку, и облизнул губы с запёкшейся на них кровью.