— Юродивый! — испуганно вскричали казаки и отшатнулись от проруби.

— Куда, мерзавцы! — стал ругаться Бутурлин, погнал их назад.

Но казаки не слушались его и с ужасом пялились на странно улыбающуюся физиономию, торчавшую над кромкой льда…

Михалка заскрежетал зубами и метнулся к проруби. Молнией блеснул его клинок: он полоснул ненавистного ему юродивого по рукам… Обрубки пальцев полетели в стороны…

Окольничий задумчиво взглянул ему в лицо, всё так же кротко улыбаясь, и без всплеска ушёл в темноту, под лёд…

Над рекой поднялся вой. Люди в ужасе пустились к городу. Вслед за ними торопливо побежали и казаки.

Михалка же тупо оглядел вокруг себя белую, обезлюдевшую равнину и поплёлся от реки, волоча за собой по снегу клинок, намертво зажатый в руке… На душе у него было пусто, как будто вывернули наизнанку все его потроха и бросили туда же — в пасть тёмной проруби, где только что исчез окольничий…

В тот день, вернувшись из хором царя, он напился до бесчувствия, упал на лавку и, как мёртвый, провалялся до утра. А когда чуть-чуть забрезжило, какая-то сила погнала его всё туда же…

Во дворе Годунова, опустошённом и разграбленном, неприкаянно слонялись тенями холопы, боязливо поглядывая на всех входящих.

Михалка поднялся по лестнице на второй ярус терема и вошёл в горницу к Ирине.

Та сидела на низенькой скамеечке подле кровати: неподвижная, как изваяние. А около неё, загорюнясь, стояла её комнатная девка Ульянка, похожая чем-то на неё, на свою госпожу.

При его появлении Ирина встала и воззрилась на него, силясь сообразить: зачем он здесь, что привело его сюда, что ему ещё нужно, после того, что он сделал с её мужем, с ней, с её домом и холопами… И она попятилась от него, с искажённым от гадливости лицом, когда он с криком: "Ирина — прости!" — упал на колени перед ней.

Михалка же, не отставая от неё, пополз за ней всё так же на коленях и не своим голосом, чужим каким-то, но послушным, всё бормотал и бормотал: "Прости, прости!.."

— Бог тебя простит… — промолвила она и, отступая от него, упёрлась спиной в стенку.

Он схватил её руки, прижался к ним лицом и почувствовал, как от неё исходит холод, такой же, как от проруби, его несёт, он тянет, кровь леденит… И он чего-то испугался, вскочил на ноги и быстро сумбурно заговорил, что он не хотел этого, что всему виной она. Если бы не она, тогда бы окольничий был жив, потому что ему, Михалке, нет до Ивана никакого дела. А теперь они остались вдвоём, им никто не мешает, и он, Михалка, будет пуще жизни беречь и любить её…

И он стал целовать её. Она же не отстранилась, а только вяло, как во сне, тихо выдохнула: "Пусти…" И в этом выдохе было всё: боль, жизнь и приговор ему, влюблённому, преступнику…