— Я не позволю ему спекулировать собой для своей личной выгоды! Идите и передайте — у меня есть три сотни казаков! И если дело дойдёт до этого, то я дам ему сражение!

"Какие злонравные люди! — с раздражением подумала она. — Все стремятся играть мной! Как смеют!.. Настанет время — всё припомню! Покажу, что я царица, а не дочь воеводы…

Нет той Марины! Умерла она. Вместе с Димитрием… Многие, многие поплатятся за свою вольность!"

— Кнутом, кнутом их! — вдруг громко, мстительно зашептала она, не замечая, что говорит вслух сама с собой.

Бурба встревожился, подъехал к ней, сочувственно спросил:

— Государыня, тебе плохо?!

— Нет, Антип, ничего! — ответила она, снова взяв себя в руки. — Спасибо, я не забуду этого: всего, что ты сделал для меня. В Москву вернусь — поместье дам. Одарю, щедро одарю!

— Да мы что… — смешался, залепетал атаман. — Мы ведь служим Димитрию не за подарки… Мы за государя стоим, за Расею…

Непривычный к таким разговорам, он смущённо кашлянул:

— Ты, государыня, пошла бы в сани, отдохнула. Ночь на дворе. Далече нам ещё. Поспи до Осипова[91].

"Хорошо, Антип, — сказала она, и ей стало спокойно среди этих неразговорчивых и с виду угрюмых людей. На какое-то мгновение у неё, холёной польской пани, проснулось что-то тёплое, человеческое, к окружающим её простым казакам, которые, она знала, если что-нибудь случится, лягут все до одного, защищая её. И она расслабилась, навалилась усталость, и ей захотелось спать.

— Только, как что — буди!

— Разбужу, разбужу, — добродушно проворчал атаман и громко закричал казакам: Стой!

— Стоять, стоять! — понеслось по колонне. — Бурба стоять кажет!

Отряд донских казаков остановился.

Бурба подъехал к саням, помог Марине сойти с коня, усадил её на медвежью шкуру, укрыл шубой её ноги.

— Ну, пошли! — подал он команду, снова взгромоздившись в седло.

Отряд тронулся с места и двинулся дальше на юг, обходя стороной Москву.

Вскоре Марина крепко спала, забыв о переживаниях последних дней. И во сне к ней вернулось её прошлое, казалось, уже забытое…

* * *