А он всё суетился вокруг неё, прижимал к себе и старался согреть её огнём, что пожирал его внутри. Но её холод был сильнее, глубже. И он понял тщетность разбудить в ней что-нибудь живое и отступился от неё.

— Уезжать тебе надо. Немедля — на Москву! Не то доведёшь до греха… Ульянка, скажи холопам: пусть собирают госпожу! — хмуро бросил он комнатной девке и вышел из горницы.

С разрешения Димитрия, он проводил возок Годуновой до мест, где рыскали передовые разъезды Шуйского. Сам же вернулся назад в Калугу.

* * *

А в это же время, когда в Калуге происходили эти события, поздно вечером за крепостные ворота Дмитрова тихо вышла сотня донских казаков. За ними выполз обоз саней. Затем вышла ещё сотня всадников, среди которых броско выделялся богато одетый маленький щуплый гусар.

Это Марина покидала Дмитров и уводила с собой три сотни казаков и гусар из роты Мархотского.

Отряд вышел из города и повернул на юг. Лошади взяли рысью, и тёмная громада крепостных стен сразу исчезла в густых зимних сумерках.

Только теперь Марина вздохнула свободно, и к ней вернулась вновь уверенность. Она была опять вольной птицей. Рядом с ней были её верные донские казаки. Она могла ехать куда хотела. И напряжение последних дней отпустило её. Она почувствовала, как сильно устала. На неё накатила сонливость, и она стала клевать носом. Но тут же в сознании, разгоняя сон, зародилась тревожная мысль, что надо отойти подальше от Дмитрова. Здесь в любую минуту можно было нарваться на разъезды Куракина, которые уходили из острожка на перехват польских кормовщиков… Она ущипнула себя за руку, чтобы не заснуть. И ненавязчиво, как-то сама собой, всплыла в памяти вчерашняя стычка с полковниками Сапеги. И это сразу же разогнало остатки сна. Сердце у неё учащённо забилось от негодования, как бесцеремонно стали вести себя с ней люди. Появилась наглость у тех, кто ещё вчера не смел даже поднять глаза на неё. Она догадывалась и видела по красноречивым ухмылкам, что за её спиной о ней говорят грязь, не стесняются, как в Тушинском городке, так и здесь, в Дмитрове.

Вчера вечером к ней пришёл от Сапеги полковник Стравинский с гусарами и передал, что гетман волнуется за неё и не советует ей покидать крепость.

Марина уткнулась в пушистый воротник шубы и усмехнулась. Даже сейчас она не могла без улыбки вспоминать об этом надутом гетманке, как называла она про себя Сапегу… "У него не больше мыслей и чувств, чем под ржавым панцирем!" О том, что это всего лишь уловка, — и гетман хитрит, неумно, прямолинейно, — догадаться было несложно. И вчера она не сдержалась, возмущённо бросила в лицо его людям: