Для македонской элиты, да и простому народу, особенно тем, кто воевал с афинянами на полях сражений, оставалось непонятным, почему царь наперекор явным государственным интересам так поступает со злейшим врагом? Когда это настроение передал ему близкий друг Антипатра, Филипп возмутился:

– Какие они бараны, если не понимают, что для Македонии мирный договор с поверженными греками гораздо ценнее и надёжнее любого их унижения! Нельзя разорять или уничтожать Афины, уподобляясь персам Ксеркса! И в этом не слабость наша, а благоразумие победителя, уверенного в себе.

Когда царь успокоился, он вернулся к столу, за которым работал до появления советника, взял папирусный свиток, обвитый красным шнурком. Подал Антипатру.

– Чтобы покончить с этой проблемой, я отправляю Александра на переговоры в Афины. Ты поедешь ему в помощь. Тебе не привыкать участвовать в посольствах, а сына моего пора приучать к государственным заботам. К тому же афиняне тебя знают как полководца, которого нужно бояться и уважать.

Александр почувствовал себя счастливым, узнав о поручении отца. Героический эпизод во время херонейского сражения придавал ему уверенности в отношениях с ним, позволял держаться независимым. Но хотелось ещё большей самостоятельности. Филипп также ощущал потребность чаще видеть сына, превозносил его мужество при каждом удобном случае, называл «наш герой». Будто наверстывая упущенное, царь приказал придворному художнику Апеллесу рисовать картины, изображающие его вместе с Александром, на боевых конях и в гуще схватки с врагами. При всей занятости в государственных делах и личном участии в войнах и политике Филипп не забывал о существовании искусства, нуждался в эстетическом оформлении своего быта, желая видеть во всём этом себя и знаки своих успехов. Чаще всего царь заказывал свои изображения как олимпионика*, восседающим на олимпийской колеснице под эгидой* Афины, раздавая картины в качестве даров чужеземным посланникам, которые в последнее время прибывали в Пеллу во множестве с деловыми визитами – на поклон или с предложениями мира, изъявлением покорности.

Однажды вечером он послал слугу за Александром. Когда тот пришёл в кабинет, недоумевая, по какой надобности, встретил его загадочной улыбкой; подал монету размером крупнее обычной.

– Что это, отец? – удивился Александр.

– Смотри внимательней! – продолжал улыбаться Филипп.

Александр повертел монету в руках: монета была золотая, свежая, ярко блестела при свете лампадария. На лицевой стороне он разглядел свой профиль с лавровым венком на голове.