– Какое удобное объяснение! И теперь, наверное, ты ждешь моей похвалы?

Колючий ветер английской зимы лишь усугублял обстановку.

– Элен, прошу тебя! Тебе такое несвойственно. Разве мы не можем вести себя учтиво?

– Тебе было плевать на учтивость, когда ты взяла то, что захотела! – презрительно фыркнула Элен.

– Все было совсем не так.

– Не так?

– Конечно нет.

– Тогда как это было? Флоранс, ты же знала, что я люблю Джека. Ты знала, и это тебя не остановило.

Флоранс опустила голову. В словах сестры было слишком много правды.

– Ты рассчитывала, что я скажу: «Ничего страшного. Бери его, сестренка, я не возражаю»? Ты это надеялась от меня услышать?

– Прости меня, – осторожно начала Флоранс, понимая необходимость выбирать слова и ненавидя себя за то, что усугубляет душевную боль сестры. – Я надеялась, что по прошествии времени ты поймешь.

В глазах Элен было столько боли, что у Флоранс защемило сердце. Чувствовалось, после утомительных недель ухода за Клодеттой нервы сестры натянуты до предела. И Джек был лишь еще одним ударом из множества обрушившихся на Элен.

– И раз уж мы заговорили об учтивости, разве ты не могла исполнить свой дочерний долг перед Клодеттой?

– Элен, это нечестно! Она просила меня найти Розали. Я же тебе объяснила. Или это в расчет не берется?

– А прежде? Я говорю о том времени.

Флоранс ощущала свою беззащитность, но уступать не собиралась.

– Я предлагала матери остаться у нее и помогать ей. Она меня выпроводила.

– И ты еще тогда не могла сообщить мне, что она больна? Я могла бы что-то предпринять. Что-то более эффективное, чем сидеть и смотреть, как она медленно умирает.

– Это тоже несправедливое обвинение, – сказала Флоранс, стараясь сохранять спокойствие. – Я знаю, сколько всего тебе пришлось выдержать, но ты говоришь неразумные вещи. Я же тебе писала: Клодетта просила меня найти Розали. Я и не подозревала, что она больна. Откуда мне было знать? Она утверждала, что прекрасно себя чувствует.

– А тебе было удобно ей поверить.