Я полез по лестнице, обвязав себя верёвкой вокруг туловища. Она также могла служить защитой от пуль. Подниматься было крайне неприятно: дым лез в глаза, и лестница шаталась у меня под ногами. Одну минуту я почувствовал, что падаю в обморок. Я, очевидно, ещё не оправился от удара. Тем не менее я продолжал подниматься, стараясь миновать опасные места в промежутках между двумя выстрелами.

Поднявшись наверх, я вздохнул свободнее. Но минуты, в течение которых я поднимался на башню, показались мне вечностью. Лестница достигала теперь даже второго окна, и я стал подниматься на второй этаж, расположенный над первым на высоте человеческого роста. Я сообразил, что главные силы врагов находятся именно на первом этаже.

Сделав над собой последнее усилие, я поднялся к окну. Ударом кулака в перчатке я вышиб его. Впрыгнув в башню, я бросился к двери и запер её. Тут только я мог вздохнуть свободно. Когда я подошёл к окну, в нём показалась чья-то голова, а через минуту в башню впрыгнул барон фон Виллингер.

— Там внизу нечего было делать, дон Хаим! — вскричал он со смехом. — Теперь мои люди лезут сюда целой толпой. Им это кажется просто потехой. Что касается их уверенности в том, о чём я вам говорил, то теперь они готовы поклясться в этом.

— Я рад, что дело нравится им. Сказать по правде, я не разделяю их радости.

— Я тоже, дон Хаим. Но я не люблю оставаться позади. Привязав верёвку, мы спустили её вниз как раз вовремя.

Едва Виллингер успел договорить, как на внутренней лестнице, ведущей на второй этаж башни, послышался шум шагов. Раздался страшный удар в дверь. К счастью, она была достаточно крепка, и задвижки были целы. Когда они были выломаны, нас в комнате было уже двенадцать человек, и нападавшие не могли одолеть нас; лестница была довольно тесна, и по ней можно было подниматься только поодиночке. По залитой кровью лестнице, через трупы, мы медленно, но неуклонно прокладывали себе путь вниз, к главному помещению башни. Защитники её не успели забаррикадироваться и укрывались только за горой трупов. Но это не спасло их. Я был взбешён промедлением, а немцы ожесточены потерями.

Жутко было сражаться в темноте и в дыму. Колеблющийся свет факела или двух только увеличивал смятение. Но вскоре всё было кончено, и башня очищена. Я поднёс факел к лицу офицера — то был Валлехо. Я не думаю, чтобы это отчаянное сопротивление было оказано им с лёгким сердцем. Он, вероятно, сам жалел об этом, но решил исполнять свой долг. Затем я окинул взором убитых — все мои люди. Неужели и эта кровь падёт на мою голову? Я не знал. Только Бог решит это в великий день последнего суда. Но донна Изабелла может гордиться — ей принесена, словно древней богине, настоящая гекатомба.