Окаменелые в своей ненависти глаза, смотревшие на него на кургане под Вильно, встреча с пани Стасей, разговор с Валевским, который откровенно и без стеснения предлагал перейти границу и бежать во Францию, слова капитана Бекетова о слабости души человеческой – все это теснилось в сознании и волновало и не оставляло места для естественного страха, который всегда сопровождает человека перед смертным порогом. И эти триста саженей стелившейся перед ним пустоши казались ему тем местом, где как раз и должно состояться то самое преображение и для него, Людвига, и для Михаила Жигалина, и для капитана Бекетова, и для всех офицерских чинов, и для его товарищей-гусар, вставших в утренней тиши перед стенами мятежного города.

– Ну что, корнет, изготовились? Что-то вы не при параде? – капитан Бекетов хлопнул по плечу Ла Гранжа своей пудовой ладонью. – А мы вот приоделись…

И капитан широко развел руками – они вылезали из коротких рукавов мундира, снятого будто с чужого плеча и готового вот-вот треснуть на его широкой плечистой спине. Помолчал, и будто самому себе сказал: «Мои ребята чистые белые рубахи надели».

Солнечный белый шар отодвинулся от колокольни и едва зацепился за ее верхушку, как раздался первый залп, за ним – второй, а потом без счета, наперебой застучали пушечные выстрелы. Скоро и зеленую рощицу, и грязный бруствер, и торчащую колокольню заволокло сизым едким туманом. Жигалин нетерпеливо гарцевал перед эскадроном, напряженно изготовившимся к маршу. Но команды не поступало.

Но вот неожиданно замолкла пушечная пальба и зазвенела давящая слух тишина, а через мгновение дрогнули пехотные порядки, и с ружьями наперевес солдатская лавина в мундирах хлынула к укреплениям.

– Ну, с Богом! Вперед, ребята! – властно, раскатисто выкрикнул Бекетов, и его высокая, в широких плечах фигура исчезла в дымном мареве.

Бездействие томило гусар, хотя они все понимали: бездействие это вызвано неким замыслом, и именно под влиянием этого бездействия должно свершиться что-то важное.

– Ну, что там видно? – спросил Жигалин, подходя к кучке гусар, сгрудившихся у края жидкого перелеска и всматривающихся в сизую даль с колокольней…

– Наши их опрокидывают! – серьезно, с авторитетом полкового командира ответил молодой, с пушком на губах, мальчик-гусар лет семнадцати. Все улыбнулись. На правом фланге, у соседнего редута, взорвалось громкое и долгое «Ура-ааа-ааа!»

– Похоже, что взяли, – сказал Жигалин. – А у наших что-то ничего победного не слышно…

– Так ведь давно известно, что воля человека никогда никому легко не доставалась, – сказал с вызовом высокий с тонким лицом прапорщик.