— Не поздравляю я благородного герцога с новым приобретением, — с плохо скрытой досадой проговорил граф Брауншвейг. — Много же крови она ему испортит.

— Пусть так, — возразил герцог, смеясь, — я буду обращаться с ней не как господин, а как равный, как приличествует угодливому кавалеру. Вот мне и развлечение в долгие дни ожидания похода.

— Смотрите, благородный гость, не поддайтесь её чарам: литовки, и в особенности из-под Эйраголы, — все волшебницы, она заколдует вас, зачарует.

— О, я и этого не боюсь. Я боюсь только чар любви, но и от них у меня есть талисман, священнейшая реликвия, которая меня никогда не оставляет, — он показал на золотой медальон, висевший на роскошной золотой цепи.

— Что это? Что это? — зашумели кругом гости. — Какая реликвия? Откуда?

В то смутное время фанатизма и неверия уважение ко всевозможным реликвиям достигло высшего предела. Не было рыцаря, у которого не было бы нескольких талисманов, амулетов или реликвий со святыми мощами.

— Да, господа, у меня на груди великая реликвия, и я отдам её только вместе с жизнью. У меня возьмут её только после моей смерти!

— Покажите, покажите, — стали приставать все гости. Но герцог был неумолим. Возбудив до чрезвычайности любопытство всех собутыльников, он вдруг сделался совершенно серьёзен и даже спрятал медальон за борт своего колета, как бы давая этим знать, что не хочет и говорить об этом предмете.

Во всё время этого оживлённого спора граф Брауншвейг, который теперь, после громадного проигрыша и эпизода с княжной, вдруг почувствовал сильнейшую злобу к счастливому красавчику-французу, угрюмо молчал и только изредка подносил к губам чашу с венгржиной.

Ему во что бы то ни стало захотелось позлить и унизить своего счастливого соперника.

— А я заявляю, — резко перебил он общий разговор, — что благородный герцог только смеётся над нами. И если он не хочет показывать нам своей реликвии, значит, он сам стыдится её.

И герцог вспыхнул: он понял вызов, брошенный надменным рыцарем.

— О, в этом легко убедиться, — весело воскликнул он, — говорят, что на днях будет большой рыцарский турнир.

— Правда! Турнир назначен через три недели, — отозвался Эйзенштейн, — но что же общего между турниром и священной реликвией?

— Очень много. Слушайте же, благородные господа меча, я, герцог Валуа, маркиз Сен-Рок, граф Бомон-Нанси, пэр Франции, гранд первого класса Арагонии и Кастилии, кавалер ордена Золотого Руна, объявляю всем, что я готов на этом турнире копьём и мечом, конный и пеший, поддерживать и утверждать, против всех и каждого, что моя реликвия неизмеримо выше всех других, кем бы то ни было носимых.