— Я принимаю вызов, благородный герцог! — быстро выступая вперёд, воскликнул граф Брауншвейг.

— И я, и я! — отозвались Эйзенштейны и один из присутствующих, Ульрих Швальбах, немец громадного роста и силы.

— Я должен дать реванш благородному графу, — с той же улыбкой ответил Валуа, — но об одном прошу вас, благородные господа: не счесть моего вызова за обиду, не считать меня врагом вашим и помнить, что бой на турнире допускается не только между друзьями, но даже между братьями!

— Так, это верно, это верно! — заговорили гости, — и снова принялись за кубки. За вином снова следовали кости, но игра уже не клеилась. После громадного проигрыша графа Брауншвейга никто не решался сразиться со счастливым герцогом, а сам Брауншвейг задумал другой, более верный план отыграться от герцога и вернуть проигрыш. По законам рыцарства, он имел право сорвать с побеждённого самую дорогую вещь. Таинственный талисман — реликвия герцога — теперь не давал ему покоя, завладеть им теперь стало его пламенной мечтою. Случай представлялся к тому незаменимый.

Он не сомневался в своей победе на турнире над молодым красавчиком-французом. Талисман, таким образом, мог стать его законной добычей.

Немцы-рыцари во всех делах держались формальной законности!

Глава II. Немецкая измена-предательство

Глава II. Немецкая измена-предательство

На другой же день весь Марбург (Мариенбург), или вернее, весь орденский капитул знал о крупнейшей игре, которая шла ночью у графа Брауншвейга, и о громадном выигрыше герцога Валуа, но монахи-рыцари, собравшись к обедне, в соборный храм, делали вид, что ничего не знают, и с замечательным усердием клали земные поклоны, смиренно перебирая четки. Великий магистр отлично знал всё, что происходило ночью у графа Брауншвейга, но, сам страстный любитель женщин, вина и игры, не сделал ни малейшего замечания виновникам, благо они произвели оргию не в стенах монастырского замка, а в пригородной слободе, и самый пир не сопровождался публичным скандалом.

Герцог, счастливый своим выигрышем и близостью чрезвычайно понравившейся ему полонянки, вернулся к своему официальному помещению в конвенте только на заре, и чуть не проспал обедню. На его красивом лице не было заметно ни малейших следов бурно проведённой ночи, между тем как английский рыцарь, граф Рочестер, с перепою чуть держался на ногах, а отвратительное лицо его было цвета свеклы.

Он пришёл в церковь под руку со своим ментором Марквардом Зальцбахом, лицо которого тоже носило следы вчерашнего веселья. Проходя мимо них, великий магистр бросил укоризненный взгляд на могучего комтура. По его понятиям, пить не составляло греха, но показаться в неприличном виде перед обществом было преступлением.