– Ну, архив – это всегда архив, и он должен быть…

– В вас сейчас говорит немец, вы любите такие штучки: порядок, полочки, прямые дорожки, а мы – французы, у нас чуть другое тесто, в нем не только то, что необходимо, а еще и пряности… – Жарди на мгновение замолчал, пристально посмотрел на гостя, пытаясь понять, как тот относится к его словам. – Но это просто бессмысленные разговоры. Итак, присаживайтесь и рассказывайте, что заставило вас приехать в Париж. Хотя зачем я спрашиваю. Что может культурного человека заставить приехать в Париж, как не сам Париж! Вы, очевидно, сюда приехали, чтобы отдохнуть, а ко мне зашли просто, чтобы поговорить о работе французской полиции? Но тогда у меня возникает вопрос, а почему вы с этим не обратились на набережную… Нет, все-таки вы приехали ко мне, именно ко мне… – Француз был многословен и пытался говорить сразу за двоих. Замолчал только тогда, когда у него не осталось предположений.

– Вы правы, в Париж стоит приезжать просто так, но, к сожалению, я приехал по делу. Более того, мне нужны именно вы, инспектор Жарди!

– Но откуда обо мне знают в России? – Жарди спросил так, будто бы это его пугало.

– Боюсь вас разочаровать, но в России о вас не знают, зато о вас слышали в Берлине…

– И что они обо мне говорят?

– Что вы достаточно профессиональный сыщик. Это ведь немцы, они суховаты в выражениях своих чувств. Ну, так вот что меня привело к вам. Вы расследовали убийство, которое якобы совершила игрушка, механическая обезьяна…

– Да, было такое! – медленно проговорил Жарди, и лицо его при этом сделалось серьезным. – А почему это заинтересовало вас?

– Вы будете немало удивлены, но я столкнулся с тем же самым способом убийства, только в России…

– Что вы хотите этим сказать? – Жарди заерзал на стуле.

– У нас тоже убийство совершила механическая обезьяна!

– Но откуда у вас там такая игрушка? – озадаченно воскликнул инспектор и тут же поправился: – Хотя, почему и нет!

– Наш местный промышленник Протасов купил ее в берлинской фирме «Детские радости» в подарок внуку.

– И что? – Жарди медленно подался вперед.

– Спустя какое-то время его нашли мертвым в объятиях этой обезьяны!

– Внука?

– Нет, самого Протасова.

– Все как у нас… – задумчиво проговорил инспектор и отвел взгляд от Фомы Фомича. В кабинете наступила тишина, с улицы доносились крики детей. – Вы нашли убийцу? – Жарди снова уставился на гостя.

– Нет, пока нет! Но я приехал к вам, потому что в Берлине мне сказали, вы нашли убийцу…

– Откуда им там знать, что я нашел здесь, а чего не нашел?

– Значит, меня ввели в заблуждение. Вы не нашли убийцу? – откинувшись на спинку стула, фон Шпинне даже не пытался скрыть разочарование.

– Нет, пока нет! – натянуто улыбнулся инспектор.

– Выходит, я зря приехал!

– Обезьяна – это моя незаживающая рана. Дело тянется очень давно, пора сдавать в архив, но я не могу поверить в то, что убийство могла совершить механическая игрушка. Не верю, и все! Я и в Берлин отправил такую телеграмму: «Не верю в виновность обезьяны!»

– Может быть, вы мне поведаете подробности этого дела?

– Конечно! Слушайте! Некто господин Клейман, обойщик, покупает своему внуку в подарок механическую обезьяну. Все как у вас. Где он ее купил, вы знаете. Внук рад, дедушка тоже…

– Вы сказали, господин Клейман – обойщик. Но разве может обойщик приобрести такую дорогую игрушку?

– Я забыл уточнить, господин Клейман – богатый обойщик. Он уже давным-давно ничего не оббивает, на него работают сотни других людей. Мы, парижане, в чем-то очень консервативны. Если человек был в самом начале обойщиком, то он им и останется, даже если его произведут в маршалы Франции. Мы перестанем именовать его обойщиком в глаза, но за глаза – только обойщик, и сказано это будет с сарказмом.

– Я вас понимаю, в России есть такая пословица: «из грязи в князи»…

– Очень хорошая пословица! Она отражает суть. Ну, так вот, богатый обойщик господин Клейман покупает своему внуку на день рождения игрушку – механическую обезьяну. Все рады. Но спустя какое-то время его, так же как и вашего… – Жарди щелкнул пальцами.

– Протасова! – подсказал Фома Фомич.

– Его, как и вашего Протасова, находят мертвым в объятиях этой игрушки…

– А заключение врача?

– Вы читали Мольера? Да? Ну, тогда вам известно, что у нас за врачи. Было сказано, вернее выдано, официальное заключение, что Клейман задушен, и сделала это, по всей видимости, обезьяна.

– Но вы были не согласны?

– Конечно нет! Я же не свихнувшийся оккультист, чтобы поверить, что игрушка может задушить хозяина и сделать это довольно избирательно: то есть выйти из детской, пройти по коридору приличное расстояние, среди прочих комнат найти комнату Клеймана, войти и задушить его. Это выглядит неправдоподобно. Для того чтобы это совершить, нужен ум, а у обезьяны его нет! Все говорят, она вошла в случайную комнату. Но тогда у меня возникает вопрос: почему она не вошла в первую дверь, а пошла дальше?

– Вероятнее всего, ее кто-то направлял! – сказал Фома Фомич.

– А как же иначе? Она не могла убить Клеймана! Это я говорил, говорю и буду говорить, но меня никто не слушает.

– И прежде всего вас не слушают родственники обойщика!

– Они и вовсе придумали, что в обезьяну вселилась душа какого-то Жана-Батиста Адо. Тот якобы когда-то давно пострадал от действий Клеймана и после смерти решил отомстить ему, вселившись в игрушку. И все верят в это. А меня никто не слушает, только отмахиваются как от лавандовой мухи… – Жарди тяжело вздохнул.

– В нашем случае приблизительно все так же, но с одним отличием: в это не верит губернатор, потому и поручил мне разобраться…

– У вас там, я погляжу, больше здравомыслящих людей, чем у нас! – с обреченностью в голосе, которую еще несколько минут назад нельзя было и представить, проговорил Жарди.

– А может, мы в вашем деле попытаемся разобраться вместе? – тихо, чтобы его никто, кроме инспектора, не смог услышать, проговорил фон Шпинне.

– Вы предлагаете мне свою помощь? – так же тихо спросил Жарди.

– Да.

– Я согласен!

В Париже Фома Фомич пробыл еще несколько дней, хозяйка «Трех мушкетеров» видела его только рано утром и поздно вечером, он постоянно спешил и вежливо уклонялся от всяких праздных разговоров. На вопросы, чем он так занят, что не может переброситься даже парой слов, только отмахивался и говорил, что расскажет, но потом. Она провожала его до дверей разочарованным взглядом уставшей от обещаний женщины.

Фон Шпинне все эти дни проводил в компании инспектора Жарди. И надо заметить, что за столь короткий срок они проделали колоссальную работу. Француз, а мы помним, как Фома Фомич к ним относился, оказался очень дельным полицейским и неплохим человеком. С помощью инспектора полковник выяснил, когда Протасов прибыл в Париж и когда покинул его. Что жил он в уже известной Фоме Фомичу гостинице «Утренние азалии». Хозяин «Азалий» ничего нового о фабриканте не сказал, только то, что господин Протасов щедрый человек и любит жизнь во всех ее проявлениях, а вот сопровождавший миллионера Новоароновский интересовался якобы каким-то ремесленником. Хозяин гостиницы, конечно же, не помнил имени этого мастерового, но сказал, что отправил Новоароновского в гильдию обойщиков, которая, к слову, находилась на соседней улице.

Фома Фомич вместе с французским инспектором побывали и там. После некоторых проволочек и хождений от одного ответственного лица ремесленного союза к другому в конце концов было установлено, что Новоароновский интересовался именно месье Клейманом, человеком, погибшим от лап механической игрушки. Зачем? На этот вопрос никто в ремесленном союзе ответить не смог.

Также не без труда сыщики выяснили, что господин Протасов и сопровождавший его Новоароновский имели две или три встречи с родственниками Клеймана. Все разговоры проходили в доме обойщика на улице Монтеня. О чем были эти разговоры, выяснить не удалось. На вопросы о Протасове родственники Клеймана только удивленно таращили глаза и заявляли, что слышат о таком человеке впервые. Жарди, как истинный француз, выходил из себя, грозился, стращал Клейманов судебным разбирательством и повторным расследованием, но все было тщетно, родственники обойщика ничего не боялись. Похоже, они понимали, что у инспектора Жарди руки коротки. Да он и сам это понимал, но не отчаивался. Вновь открывшиеся обстоятельства придали ему уверенности, и он почти клятвенно заверил фон Шпинне, что доведет расследование до конца и виновные будут наказаны. Фома Фомич для себя понял, что в деле о смерти Протасова Новоароновский играет далеко не последнюю роль, и по приезде в Татаяр нужно будет с удвоенной силой приняться за протасовского приказчика. Вскрыть его второе, а если понадобится, и третье дно.

Пришло время уезжать. Хозяйка гостиницы – Фома Фомич так и не нашел момента поинтересоваться, как ее зовут, – провожала своего постояльца со слезами на глазах, ей тяжело было расставаться. Нет, не с полковником, с ежедневным в несколько франков доходом. Она говорила, что если мосье фон Шпинне будет в Париже, то ему нужно остановиться только у нее: во-первых, это хорошая примета, а во-вторых, им надобно будет завершить неоконченный разговор о том, какие все-таки женщины ему нравятся. Фома Фомич заверил – если случится такая оказия, то непременно он поселится в «Трех мушкетерах», и они доведут до конца то, что не довели. Формулировка была туманна и расплывчата, но хозяйку гостиницы она удовлетворила.