– Думаете, они оба мертвы?

– Не знаю… Все может быть…

Глава 33. Чердак окружного суда

Глава 33. Чердак окружного суда

Кочкин пробрался на чердак окружного суда еще затемно. Он взял с собой стеариновую свечу, но зажигать не стал, чтобы не вспыхнул тополиный пух. На ощупь отыскал в полу дыру, которую просверлил накануне, и лег так, чтобы удобно было прикладывать к ней ухо. Какое-то время мостился, расправляя под собой старенькую поддевку, чтобы ничего не давило. Устроился поудобнее, неизвестно, сколько еще придется лежать без движения. Затих. В полумраке чердака на чиновника особых поручений нахлынули воспоминания.

«Тридцать семь лет, – думал он, – через тринадцать годов мне будет пятьдесят! Доживу ли я до такого возраста? Отец мой, вон, в сорок семь скончался, но у него была причина – пил сильно. Это его и сгубило. Доктор говорил, что если бы не водка, то пожил бы еще, может быть, и десять лет, а может, и все двадцать. Предупреждал. Отец, правда, его не слушал, вернее, слушал и даже соглашался, но одно дело соглашаться с доктором, а другое – бросить пить. С одной стороны, ты соглашаешься с доктором, что пить нельзя, а с другой стороны – пьешь. Так поступал и Фрол Кочкин. А почему пил, непонятно, сам говорил в подпитии: пьет оттого, что счастья нету. У отца с матерью был только один ребенок – Меркурий, рождались еще дети, но умирали в младенчестве. Назвали сына так не в память римского бога торговли и не в память о каком-нибудь русском подвижнике, а в честь российского брига «Меркурий», отличившегося в русско-турецкой войне. Это была несбыточная мечта Фрола – стать моряком. Когда он понял, что волн никогда ему не бороздить, принялся настаивать, чтобы в моряки пошел сын. Однако тут вышла незадача, боялся маленький Меркурий воды до жути, до переходящей в судороги дрожи. Сказали тогда люди знающие, что если случится ему в воде оказаться, то сразу же он и утонет. Меркурий поначалу-то и реки боялся, но потом пообвык и даже стал купаться, но море, которого он никогда не видел, так и осталось его далеким кошмаром.

Отец умер от водки, но это так говорили, сам Меркурий подозревал, что пил Фрол Кочкин, потому что его единственный сын пошел служить в полицию. Не любил отец полицейских, и не потому, что у него были от них какие-то неприятности, напротив, никогда он не нарушал закона. С полицией дел никаких не имел, а не любил, потому что все ее не любили. Кочкин до сих пор не мог понять, за что такая немилость от людей к его родному ведомству.

Будучи двадцати пяти лет от роду, Меркурий женился. Не то чтобы по любви, просто надо было. Когда он спросил, а зачем ему жениться, мать сказала:

– Затем, что все женятся! Без жены мужчине нельзя! Без жены соблазнов много, которым он сам противостоять не в силах…

– Это какие же соблазны?

– Пьянство, например!

– Отец вот тоже женат, а пить не бросил! – заметил тогда еще молодой Кочкин.

– А он, может быть, своим пьянством от другого, еще большего соблазна спасается! – ответила мать. – А тебе все одно жениться надо!

Невеста нашлась, да она никуда и не пропадала, соседская девушка Настя. Не красавица, но и Кочкин тоже не особо блистал, все сошлись на мнении, что она ему пара, а он пара ей. Меркурию жениться не хотелось, но родителей ослушаться не мог. Заслали сватов. Кочкин-младший еще надеялся, что откажут ее родители, но не случилось – дали согласие. Состоялся сговор, свадьбу на осень назначили. Не успел оглянуться – вот и октябрь. Поженились. Невеста оказалась девушкой бойкой, он-то до этого женщин не знал, а тут надо идти и в одну кровать с ней ложиться. Легли, он все думает, как бы так заснуть, а она лежит и дышит ему в левую щеку. Громко, жарко, точно раскаленным степным ветром голову обдает. От этого дыхания у него дрожь по ногам пошла, мелкая, противная. Хотел отодвинуться, да куда там, держит его невеста за руку, крепко держит, не пускает. Отец за день до свадьбы утешал: «Не бойся, природа подскажет…»

Лежит Кочкин, ждет этой самой подсказки, а ее нет. Невеста все ближе к нему, все ближе и вроде уже некуда, а она суется. Хотел ругнуться, да не успел, легла ее рука сначала ему на живот, а потом быстро, юрко, вниз…

– Ах! – только и хватило его на этот всхлип.

А она гладит Меркурия там… губами в ухо тычется да поминутно спрашивает:

– Чего ты, чего ты?

Следующим утром, когда сидели рядом за столом, он нет-нет да и глядел на свою невесту, теперь уже жену, украдкой. Все искал на ее простоватом лице хоть тень смущения – не находил. А сам, только ночь вспоминал, чувствовал, как заливаются щеки румянцем. Гости это замечали, подмигивали, знаки какие-то делали, но он этих знаков не понимал, только бездумно кивал в ответ.

Прожили вместе два года, детей не было, да он не сильно-то и хотел. Потом жена захворала. Доктор приходил, принес в их дом новые резкие запахи, осмотрел жену, сказал, что скоро все пройдет. А оно не прошло, с каждым днем все хуже и хуже… Потом и вовсе в забытье впала – думали, умерла. Доктор сказал, это не смерть, нужно подождать, еще полгода ждали, потом только жена преставилась. Похоронили.

Времени прошло немного, а мать опять давай про свадьбу, мол, жениться тебе пора, нечего во вдовцах ходить. Но тут Меркурий проявил твердость и сказал:

– Нет, я женюсь тогда, когда сам этого захочу!

– Да как это так? А вдруг не захочешь?

– Ну а не захочу и не женюсь!

После того Кочкин так и не женился. У него были женщины, любил к солдаткам захаживать, потискать там или еще чего… Но жениться, нет уж – увольте!

Намекали, мол, негоже, Меркурий Фролыч, так ходить, надо как-то к одному берегу прибиваться… А он: ну негоже так негоже, больше не ходил. А они на улице встречают, что не заходите? И вот пойми ты их, то неча ходить, то чего не заходите? Женщина вообще существо странное, никакой логики…

Кочкин давно заметил, что как только оставался один, то почти всегда вспоминал про свою женитьбу. Нельзя сказать, что то был какой-то самый счастливый миг в его жизни, но было в этом что-то, отчего в носу начинало чесаться, а на глаза набегали слезы. Меркурий потому и любил вот такие моменты, когда нужно было где-то сидеть и ждать, и чтобы непременно одному, нравилось ему одиночество.

Чиновник особых поручений оторвался от воспоминаний, осторожно перекатился на другой бок, вынул из кармана часы. Придерживая крышку пальцами, открыл без щелчка. Половина одиннадцатого утра, сейчас должна прийти, как записано в бумаге, Руфина Яковлевна. Однако кабинет был пуст, но самое подозрительное – не было и Алтуфьева. Кочкин услышал, как хлопнула дверь, подумал: «Ну вот, наконец-то!» Однако это была дверь соседнего кабинета. Встав на балку и хватаясь руками за неструганые стропила, Меркурий прошел к тому месту, где раздался хлопок. В соседнем кабинете кто-то был, донеслись голоса, но расслышать их Кочкин не мог. Пришлось лечь на балку и, приложив ухо к глинобитному полу чердака, постараться разобрать – кто говорит.

В кабинете, как он понял по голосам, были двое – мужчина и женщина, а вот кто, Кочкин понять не мог, говорили приглушенно. Потом до уха донеслось, как женщина назвала мужчину по имени: «Яков Семенович!»

– Черт! Да ведь это же Алтуфьев! – подавляя желание закричать, сипло прошептал Кочкин.

Но почему он в соседнем кабинете? А женщина – это, наверное, та самая Руфина Яковлевна. Неужели произошла ошибка, и он неправильно отмерил и не там просверлил отверстие? А может быть, Алтуфьев сменил кабинет? Меркурий не мог ответить на эти вопросы, да и понимал, что не время сейчас предаваться размышлениям, нужно как можно быстрее уходить, чтобы его здесь никто не застал.

– Ну что, как там наша крыша, больше течь не будет? – спросил его внизу старый привратник.

– Еще пару раз поднимусь, и все – не будет течь! – заверил старика Меркурий.

– Ну, дай тебе бог здоровья!

Кочкин вышел из здания окружного суда, отряхнулся от чердачной пыли, торопливо перебежал на другую сторону улицы и, не спрашивая извозчика, забрался в свободную пролетку.

– Куды, куды! – закричал бородатый возница и замахнулся кнутовищем.

– Туды! – зло ответил Кочкин и велел ехать на улицу Пехотного капитана. – Где сыскная знаешь?

– А то как же! – отозвался кучер, он уже понял – лучше не спорить, больно вид у клиента серьезный, да еще к сыскной гнать велит.

– Вот там и остановишь!

Чиновник особых поручений был раздражен и огорчен. Неужели это его вина, и он не там, где следует, просверлил дыру? Все же делал по плану, шпагатом вымерял – чтобы не ошибиться… Вот как теперь показаться на глаза фон Шпинне? Он уже представил глумливый темно-зеленый взгляд начальника. Кочкин робел, но понимал, что робость делу не помощница, а скорее помеха. Можно, конечно, и соврать, сказать, что ни о чем таком Алтуфьев с Руфиной не говорили… Нет, никогда раньше Меркурий до вранья не опускался и теперь не станет, расскажет, как на самом деле получилось, не съедят же его, в конце концов, да и первый раз, что ли? Просто он не будет заострять внимание на ошибке, а предоставит высказать это предположение Фоме Фомичу.

После того как Кочкин доложил начальнику сыскной о неудаче, тот, глядя перед собой, долго молчал, подперев голову руками. Потом, переведя взгляд на Кочкина, спросил: