– Что его интересовало?

– Не ведем ли мы слежку за Протасовым…

– И ты ему рассказал про Семенова!

– Нет! Я не знал, что Семенов работает дворником в доме Протасовых. Как я про это мог рассказать, я не мог, это точно, зря вы меня подозреваете… – Сурков плаксиво смотрел на Фому Фомича и нервно мял лацканы пиджака.

– Спрашиваю тебя еще раз: откуда Алтуфьеву стало известно, что Семенов работает в доме Протасовых? Ты рассказал?

– Ваше высокоблагородие, вот как на духу, не я! Это на меня кто-то напраслину возводит, вот вам крест…

– Ты сейчас на Бога не полагайся, он тебе в этом деле вряд ли поможет. Что тебе Алтуфьев такое пообещал, что ты стал на его сторону?

– Я ему ничего не говорил, и он мне ничего не обещал! – Агент раскачивался из стороны в сторону, точно причитающая баба.

– Врешь, Сурков, врешь! Я даю тебе еще одну возможность сознаться. Ты рассказал Алтуфьеву про Семенова?

– Нет, не я!

– Ну что же, тогда поговорим по-другому… – Начальник сыскной нажал кнопку электрического звонка, вмонтированного в стол.

– Как я мог это рассказать, ведь я не знал, что Семенов там работает!

Фома Фомич ничего не ответил, только небрежно двинул рукой, будто отгонял муху.

Явился дежурный. Фон Шпинне велел привести пацана, ожидавшего в соседней комнате. Краем глаза заметил, как насторожился разыгрывающий отчаяние Сурков. Когда в кабинет начальника сыскной вошел мальчик Колька, агент глянул на него и ахнул. Пацан, глядя на искаженное гримасой ужаса лицо родственника, испугался и прижался спиной к вошедшему вслед за ним дежурному.

– Садись, Николай, вон туда, на диван! – сказал Фома Фомич и сделал знак рукой дежурному уходить.

Мальчик направился к ситцевому диванчику, а полковник обратился к Суркову:

– Ты знаешь этого пацана?

– Знаю! Племянник мой…

– За кем ты посылал его следить?

– Я… – агент запнулся, перевел взгляд на Кольку, который сидел с широко открытыми глазами и не понимал, что такое говорит дядя Миша.

– Сурков, у тебя есть последний шанс рассказать, как все было, и тогда, может быть, ты отделаешься только легким испугом…

– Я расскажу, но пусть Колька выйдет!

– Хорошо! – кивнул начальник сыскной и, обращаясь к мальчику, добавил: – Ты, Николай, уж извини, но нам с твоим дядей поговорить нужно с глазу на глаз. А ты иди домой и старайся никому про то, где был и с кем говорил, не рассказывать. Понял?

– Понял! – мелко тряс головой племянник Суркова.

Мальчик ушел.

– Слушаю тебя. Как так получилось, что ты на Алтуфьева работать стал, своих товарищей ему продавать? – Фон Шпинне говорил устало и нехотя, с гримасой отвращения на лице. Не любил он людей, подобных Суркову.

– Он ведь мне дальним родственником приходится…

– Это он тебя на службу в сыскную рекомендовал?

– Он!

– Значит, договоренность рассказывать о том, что в сыскной происходит, была у вас с самого начала?

– Да! – тяжело вздохнул Сурков и передернулся, словно даже мысль об этом вызывала в нем омерзение. – Он ведь потому и согласился мне поспособствовать попасть в сыскную, что я буду ему доносить… А не то, говорил, у меня кроме тебя родни полгорода, с кем-нибудь да договорюсь. Вот я и согласился, а куда деваться…

– Нашел бы себе другую работу…

– Да мне эта нравится…

– И чем же она тебе нравится? – Начальник сыскной нахмурил брови.

– Следить нравится за разными людьми.

– Следить? – кивнул фон Шпинне. – Ты в этом видишь смысл нашей работы?

– Да! – ответил, но с опаской, Сурков, ожидая, что полковник станет его переубеждать, но тот смолчал. Тогда агент решил, что сейчас пора заикнуться о прощении…

– Об этом поговорим позже, – строго сказал Фома Фомич, – потому что нам не известно, куда делся Семенов. Если он жив, это одно дело, а если мертв, то ты, друг ситный, попадешь под суд…

– Как же так? Почему я? Ведь это Алтуфьев рассказал все Протасовым!

– А кто рассказал об этом Алтуфьеву, кто?

– Ну, я!

– Вот! Это значит, что ты непосредственный виновник. И ладно, если бы ты сделал это случайно, так ведь нет! Ты за Семеновым организовал настоящую слежку. Впутал своего племянника, а ему теперь придется идти в суд, быть свидетелем. Что на это скажет твой старший брат?

– Не знаю!

– Ты, Сурков, поступил в высшей степени подло…

– Да я это уже понял…

– Поздно, понимать нужно было, когда Алтуфьев требовал от тебя сведения, прийти ко мне и все рассказать…

– Вы бы меня из полиции выгнали!

– Да, возможно, но это все, что тебя ожидало бы. А теперь тебя не просто выгонят из полиции, ты попадешь под суд и, вероятнее всего, отправишься на каторгу. Ну и что лучше: просто лишиться места или угодить в тюрьму? Еще тебе скажу одно: я, возможно, и не выгнал бы тебя, а, напротив, похвалил за твою честность и принципиальность…

– Это вы сейчас так говорите, а тогда еще не известно, что сказали бы…

– Да какая разница! Это были бы всего лишь слова. А теперь тебя подозревают в злоупотреблении служебным положением и разглашении…

– Алтуфьев – он же следователь, ему положено знать, что происходит в сыскной! – начал оправдываться Сурков.

– Нет! Знать то, что происходит в сыскной, не положено никому! Ни следователю Алтуфьеву, ни самому прокурору. Об этом даже губернатор знать не должен. Потому что вся наша работа составляет служебную тайну, а ты по глупости, а, возможно, из корысти, тайну эту раскрыл третьему лицу, Алтуфьеву, и теперь тебя за это ждет наказание.

– Но я же ни в чем не виноват, Алтуфьев меня заставил, он мне грозил…

– Чем?

– Тем, что расскажет вам о моих доносах!

– Так зачем же ты стал доносить? Мы бы обыграли Алтуфьева, ты бы ему рассказывал с моего согласия только то, что я посчитал нужным, понимаешь?

– Я этого не знал…

– Но теперь-то ты это знаешь?

– Это уже ничего не меняет.

– Ну как же, меняет. Ты ведь готов помочь сыскной полиции?

– Готов! – мотнул головой Сурков, и в глазах его вспыхнула небывалая до того решимость. – А как? Вы меня не выгоните?

– Ты сейчас не об этом должен думать, а о том, как тебе на каторгу не угодить. Понимаешь?

– Да!

– Скажу честно, мне нужна твоя помощь, чтобы прижать Алтуфьева, – начальник сыскной заговорил тихо, доверительно, – чтобы не ты, а он на каторгу попал. Поможешь?

– Да уж постараюсь… – в задумчивости проговорил агент. Глаза сощурил, точно взвешивал на своих внутренних предательских весах, чью сторону принять: следователя или начальника сыскной. – А что делать нужно?

– Что делать? – переспросил фон Шпинне. – Для начала вспомнить, все ли ты мне рассказал?

– Да вроде все… – нерешительно проговорил Сурков и опустил глаза.

– Подумай!

– Да ничего я не знаю!

– Правду, мать твою, правду говори! – неожиданно закричал начальник сыскной, да так сильно, что агент пригнулся.

– Да, да, да! – забормотал, кивая, Сурков.

– Рассказывай, все рассказывай! И ни слова вранья, а не то прямо из моего кабинета под стражу и в съезжую, а потом – в Сибирь…

– Я расскажу…

– Слушаю!

– Я знал, что Алтуфьев намеревается рассказать Протасовым о Семенове…

– Откуда?

– Алтуфьев сам сказал…

– Но зачем? – недоверчиво спросил начальник сыскной.

– Не знаю, может, просто бахвалился. Он сказал, что состроит фон Шпинне, вам то есть, такую морду, что вы долго ее не забудете. Чтобы не лезли туда, куда вас не просят…

– В расследование смерти Протасова?

– Да!

Фома Фомич задумался. Рассказ Суркова натолкнул его на мысль, что Алтуфьев слишком рьяно защищает свое право на самостоятельное расследование убийства фабриканта. И непонятно: то ли это ущемленная гордость, то ли какой-то интерес. Но какой интерес может быть у судебного следователя?

– Ты, значит, домой собрался? – оторвавшись от раздумий, спросил фон Шпинне у агента.

– Ага! – кивнул тот.

– Придется тебе остаться в сыскной. Посидишь пока в камере, а потом поглядим, что с тобой делать…

– Но как же…

– Точка! – твердо сказал Фома Фомич. – Я должен быть уверен, что никто не побежит к Алтуфьеву…

– Но я не побегу!

– Ты предлагаешь мне в это поверить? – удивленно уставился на агента фон Шпинне.

– Да!

– Дурак ты, Сурков! Я, может быть, только потому и жив до сих пор, что никогда и никому не верил. Поэтому ты будешь сидеть в камере до тех пор, пока я не распоряжусь тебя оттуда выпустить. Понял?

– Да чего уж тут не понять, понимаю, конечно…

– И хорошо! Теперь запасись терпением и жди, это сейчас для тебя главное.

После того как Суркова увели, начальник позвал Кочкина и рассказал все, что узнал.

– Выходит, Алтуфьев вредит нам, но зачем? – спросил Меркурий.

– Может, зависть, а может, интерес у него какой-то…

– Какой?

– Вот это нам и предстоит выяснить. Давно мне этот Алтуфьев не нравится. Есть что-то в нем такое, раздражающее. Я вот только раньше понять не мог – что, а теперь понимаю – лицемерие. Нам нужно установить за Яковом Семеновичем негласное наблюдение…

– За судебным следователем?

– Да!