Они оба понимали, что Энглин не успеет добежать до форта Хьюстон и обратно, чтобы спасти Фолкенберри, но не обмолвились об этом и словом. Энглин обломал древко стрелы, попавшей в голень, и быстро перевязал обрывками рубашки рану на ноге и дыру в плече. Завязывая узел, он зажимал один конец повязки зубами. Он поднял Дэвида и помог ему забраться подальше в кусты, а потом припустил вниз по реке в сторону форта Хьюстон.

Пока Дэвид и Абрам спасались бегством, Эван отвлекал кэддо на берегу. Он укрывался за деревьями от индейцев, которые призраками скользили среди кустов, словно ястребы, лениво кружащие над добычей.

Отряд из форта нашел тело Дэвида на следующее утро. Он нарвал травы и возле небольшого пруда с прозрачной водой соорудил себе мягкое ложе, на котором и умер. Эвана так и не нашли — остались лишь его следы, ведущие к реке. Но еще долгие годы среди кэддо ходили рассказы о нем, со временем превратившиеся в легенды. Говорили, что он дрался, словно загнанный в угол медведь, убив двух воинов и ранив третьего. Один из индейцев проломил ему затылок топориком, и они вчетвером держали его, пока пятый снимал скальп. И все равно Эван нашел в себе силы стряхнуть их с себя, броситься в реку и доплыть до середины, где и пошел ко дну.

У Дэвида Фолкенберри было множество друзей вокруг форта Хьюстон, и похороны получились хоть и простые, но многолюдные. Большая часть семейства Паркеров стояла на краю могилы и наблюдала, как в нее опускают желтый сосновый гроб. Вместе с ними стоял и Джон Паркер, умытый и расчесанный, в жмущих туфлях и тугом воротничке. Ноги Медвежонка чесались под колючими шерстяными штанами, доставшимися от старшего кузена. Икры и бедра были испещрены красными рубцами от ивовых розог.

За холодным взглядом Медвежонка бушевала ярость. Ему обрезали волосы — для этого пришлось его связать. Теперь он походил на девчонку в трауре. К тому же дядя бил его. Ни разу за шесть лет, проведенных среди команчей, никто не ударил его. Он ни разу не видел, чтобы ребенок, если он не был рабом, получил что-то сильнее легкого шлепка. Коня у Джона отобрали после очередной попытки побега, и теперь его близко не подпускали к лошадям, которых держали стреноженными с помощью какой-то стальной ловушки, ключ от которой был только у пресвитера Джеймса. Без коня он был никем — не мужчиной, вообще не человеком. Что бы он ни хотел сделать, приходилось просить разрешения, которого обычно не давали. Он вынужден был каждый день сидеть и слушать, как дядя читает вслух большую книгу. Тот читал слова, которые Медвежонок не понимал и не хотел учить.