В лагере было тихо. Даже мальчишки, присматривавшие за конями, сновали от табуна к табуну молча. Чтобы разузнать, как дела у других племен и народов, они переговаривались, используя язык жестов. Не было громкого пения или стука барабанов. Игроки тоже вели себя тихо, из-за чего азартные игры проходили спокойнее обычного. И все же, несмотря на тишину, это был самый большой отряд, собиравшийся так близко к форту, с тех пор, как семь лет назад кавалерия начала патрулирование.

Когда около полуночи совет завершился, Странник направился за пределы лагеря. Он пошел мимо спящих фигур, мимо воинов, куривших небольшими группами. Огоньки их трубок напоминали маленькие мерцающие звезды. Он осторожно пробирался в темноте, обходя кучки свежего лошадиного навоза, присутствие которых угадывал по запаху. Этот запах навевал воспоминания о жарких днях, проведенных на пастбище с Ветром и той девочкой, которая потом стала его женой. Боль в сердце была такой же сильной, как от той раны на животе, которую она залечила. Он потер пальцами длинный шрам. Ночь будет полна воспоминаний.

Он вспомнил ее глаза, прекрасные, словно ясное летнее небо. Она была такой серьезной девочкой. Трудно было не улыбнуться, когда она сосредоточенно морщила лоб, чтобы запомнить, чему он ее учил. Странник шагал сквозь ночную мглу, сжав кулаки. Как ему хотелось протянуть руку и коснуться ее, коснуться ее густых волос цвета меда! Как хотелось видеть ее рядом, чувствовать ее запах, когда она ездила, ходила или спала рядом с ним. Он страстно желал еще хоть раз почувствовать тепло ее нагого тела.

Он сел, скрестив ноги, на холодный влажный песок у реки. Слабый плеск воды, всегда такой разный и такой одинаковый, заглушал прочие звуки и помогал сосредоточиться. Его народ не умел писать. Они запоминали то, что нужно было знать. А у Странника запоминать выходило лучше, чем у многих других. Он начал с воспоминаний о самом первом дне, о том набеге, когда он подхватил ее и закинул на Мрака позади себя. Вспомнил, как она крепко обхватила его пояс тонкими ручками. Для него она была всего лишь ребенком. Он взял ее только потому, что обещал Пахаюке найти девочку для Рассвета и Разбирающей Дом. Он не пинал ни ее, ни других во время плясок отряда в ту первую ночь. Но только потому, что он вообще никогда этого не делал, а не потому, что она что-то для него значила.

Когда же она стала для него чем-то большим, чем пленный ребенок? Он день за днем перебирал в памяти возвращение в лагерь Пахаюки. Все случилось в то утро, когда он наклонился, чтобы разрезать ремень, стягивавший ее горло, и она посмотрела ему в глаза. Когда она решила, что он собирается ее убить. Тогда она и перестала быть его пленницей и сама пленила его. Он вспомнил, как наблюдал за ее играми с другими детьми в лагере Пахаюки и как ее длинные светлые волосы развевались на бегу.