Ее внимание сосредоточивалось на происходящем вокруг лишь тогда, когда она играла с дочерью или занималась домашним хозяйством. Она безропотно рубила дрова и таскала воду. Она научилась прясть, и ей это, похоже, нравилось. Нередко по вечерам она чесала шерсть, складывая аккуратные пряди в корзину возле стула.

Бесс Паркер наблюдала за неподвижно сидевшей Надуа. Они все наблюдали за ней, постоянно. За первые два месяца жизни у них она пыталась сбежать девять раз. Им пришлось продать ее лошадь. Буланая едва не унесла ее за пределы досягаемости во время первого побега. Поймать ее удалось только благодаря тому, что с ней была малышка Цветочек.

К тому же привольная жизнь и изобилие овса окончательно испортили характер буланой. Она подпускала к себе только Надуа. Чем больше ее баловали, чем лучше с ней обращались, тем несноснее она становилась. Дошло до того, что она укусила Айзека Паркера за руку. Надуа не проронила ни слова, когда ее уводили. Лишь две слезы скатились по ее щекам. Пришлось поселить ее в комнате без окон и с дверью, запиравшейся снаружи на засов.

— Как думаешь, о чем она размышляет, Паркер?

Любимое кресло Бесс, как обычно, стояло возле переднего окна, чтобы она могла шить при дневном свете и одновременно наблюдать за племянницей. Муж сидел рядом.

— Не знаю, матушка. — Айзек отложил тонкую газету, которую читал, снял очки и потер глаза. — С ней так трудно разговаривать.

— Было бы легче, если бы она выучила христианский язык. Она не глупа, но более упрямых людей я в жизни не видела.

— Сразу видно, что она из Паркеров.

— Только снаружи.

— Она очень опечалена, матушка. Она хочет видеть своих детей. Я обещал ей это. Сказал, что помогу.

— Я знаю. Тебя беспокоит, что ты не можешь сдержать это обещание.

— Я даже не могу объяснить ей, почему я не способен его сдержать. Я пытался рассказать ей о войне, о том, что все мужчины или ушли, или нужны здесь на случай прихода янки. С ней некому пойти. А команчи и кайова снова стали нападать на нас. Они всегда знают, когда наша оборона ослаблена. А она смотрит на меня таким взглядом — обиженным, гордым и печальным одновременно. Иногда я задумываюсь, правильно ли я поступил, привезя ее сюда.

— А что еще ты мог сделать, Паркер? Оставить ее с дикарями? Конечно, ты поступил правильно. Они же язычники. Боюсь, Паркер, что и ее душа будет проклята, если мы не достучимся до нее. Я наконец-то выкинула эту ее ужасную сумку из кроличьей шкуры. Чего в ней только не было! Страшно сказать… Засушенная мышь, кроличья лапа, куски сушеных внутренностей, когти и зубы, вонючие корни и листья и куча таких вещей, о дьявольском предназначении которых я боюсь даже и думать! Как же она разозлилась, когда обнаружила пропажу! Я впервые видела ее такой. У нее всегда был такой отсутствующий вид. А тут она сказала больше, чем за все время после своего приезда, и я рада, что не поняла ни слова. Она разбила хороший кувшин. Просто швырнула его о стену.