— Позволь мне позвать Изнашивающую Мокасины. Она поможет тебе.

— Нет. Если твоя мать не может помочь, то помощь мне не нужна. — Его голос перешел в шепот, и Куана нагнулся, чтобы лучше слышать. — Сын мой…

— Да, отец?

— Борись с ними. Никогда не становись красно-белым, как кофейные вожди. Белые люди работают, а работающий человек не может мечтать. Но только мечты открывают нам путь к мудрости.

Голос его пресекся. Свою предсмертную песнь он пропел неслышно, лишь шевеля губами. Его сердце дрогнуло в последний раз и остановилось.

Каждый день на протяжении трех лет Надуа спрашивала дядю Айзека, когда они отправятся искать Странника и ее сыновей.

— Скоро, — всегда отвечал тот. — Как только закончится война.

Но война все не кончалась. Белые люди не прекращали набегов в плохую погоду или когда было выгодно заключить перемирие с врагами. Они все сражались и сражались год за годом.

— Синтия Энн, уже темно и холодно. Вы с девочкой замерзнете, — позвала из дверей Бесс и, втянув голову, шепнула мужу: — Девочка и так больна. Ей надо лежать в постели, а не сидеть на холоде среди ночи.

— Постель ей уже не поможет, матушка. Оставь их в покое, — ответил Айзек Паркер.

«Они боятся, — решила Надуа. — Боятся ночи и полной луны. Боятся Народа, Странника». Команчи нападали на поселения все ближе и ближе. Дороги были переполнены людьми, бежавшими на восток. Тетя и дядя Надуа собрали все, что могли увезти в старом фургоне. К задней доске они привязали корову, а по бокам повесили клетки с квохчущими курами. Созвав собак, они закрыли окна ставнями и отправились сюда, в дом Сайласа, младшего брата Надуа, и его жены Амелии. Надуа оказалась еще на сотню миль дальше от земель нокони.

Каждый день она молилась о набеге, которого так боялась ее семья и их соседи. Она молила духов, если они были, прислать воинов к этому дому, к этой милой тюрьме с белым штакетником забора и длинной просторной галереей под пологом вьюнка. Она защитит жителей этого дома, попросит сохранить им жизнь. Но она уедет со Странником и его отрядом.

— Синтия Энн, иди в дом!

Надуа медленно встала и поставила колыбельку Цветочка в углу у очага. Девочка тихонько всхлипнула от боли, словно понимала, что плакать бесполезно. Ее суставы покраснели, опухли и стали болезненными на ощупь.

Ревматизм — так это называла Бесс.

Три дня Цветочек изрыгала все, чем ее кормили. Она ослабла и зачахла. Взяв ее на руки, Надуа тихонько напевала колыбельную команчей:

Девочке было пять лет. Она говорила на языке белых. Языком команчей она пользовалась лишь тогда, когда оставалась наедине с матерью. Они часами сидели по вечерам на крыльце, пока холод или москиты не становились совсем невыносимыми. Только тогда они садились на стул возле очага.