– Нога!
И плоскость мира смещалась, колебалась. Она – женщина, сосуд и колодец заключающая в себе, Луну и звёзды, и видимую часть вселенной, и способность порождать миры, но ты, а не она. Итак, и колодец гигантов, девятый круг, это в ней без верха, без низа и без дна, вниз к Коциту по ребристым стенкам, там, где переход в Южное полушарие. Сердце бьётся, маленькое в гнезде моей раздавленной груди, и это так заведено и так надо чтобы я заснул и не думал о возврате.
Это и томительно, и сладко, но куда как проще, чем Фил думал, люди жизнь кладут за это, а зачем? Не-она, вот, она говорит что-то, положенное говорить, она и так добра была к Филу, зачем ещё это. Здесь такая тьма, что он видел кончиками пальцев на мягкой горячей коже, она вспотела, но он – нет.
– Подожди, не так резко. Тише.
<..>
А потом я спросил:
– Зачем?
– Что – зачем?
– Было мне давать?
Кавелина смеялась и пожимала плечами, Фил видел это кончиками пальцев.
– Ну, потому что. Ты мне нравишься.
И кончиками пальцев я вижу, что она, красная, краснеет.
– Ты уже давно?
– Что – давно?
– Ну… не девственница.
– Полгода где-то. А что?
Ничего, Саша, всё ничего. То есть это было уже в девятом классе. С Метленко? Да какая разница? Хочет ли она спать, не в подсонье ли ухожу я где ты и где я и нет её или есть она и я и тебя нет. Обнимает и гладит и здесь сна нет я никогда не усну и ледяной ужас волною накатывает. Что же я наделал, что же. Но я так решил, но волна нахлёстывает под ложечку, Кавелина горячая, а Филу было холодно, она дышала сладковато, и пахло мускусом, и можно было закрыть глаза. Всё ничего.