Слишком много грехов. Нет, даже не грехов – ошибок. Мелких, не туда посмотрел, не так сказал, не о том подумал. Она вот, например, умеет читать мысли, подумал не о том – всё, ошибся бесповоротно. О, если б глаза мои испускали лазеры, я бы прожёг этот потолок и выбрался на свободу, но я только мечтатель, и ничего не могу сделать, если бы Фил добрался до неё, то даже убивать бы не стал, даже бы трогать не стал, вообще не до неё. И глаза мои не прожигают потолок. Но трещины расширяются, медленно, медленно. Не хватает мощности ему, на мощности глаза мои, но достатка нет в энергии. Отняли всё. Ты и прочие, кому так я мешаю жить.

Дедушка шуршал и мокро покашливал, ворочался в трёх плоскостях за стеною, там, во вселенной параллельной, где и мёртвые бабочки были, и он господин их, и ничего более. Заснул, быть может, как солнце село, как засыпали триста лет тому назад, и Фил, не проверяя, нет, на цыпочках в коридор, от туалета стараясь ещё тише, щербатым линолеумом не скрипя, и лёг, и вывел глаза на мощность, но трещины не растут. Требуется перезапуск оборудования.

Ночью без стука пришёл Данте, сел на стол и на Фила не смотрел; орлиный нос прорезал дождевое окно. Так смотрю – и прорезает окно, накладывается на фигуру фигура, вектор спинки носа и нижнего контура носа. Они не перпендикулярны, следовательно, их скалярное произведение не равно нулю. Так, длина векторов на косинус угла между ними…

Фил сказал:

– И что теперь?

А он, гад, молчит. Фил видел на портретах его – он, надо думать, никогда не улыбается. Может, Данте бы и понял меня, но какое там – я поверну голову к стене, и снова к нему – какое там, книжки не по моей части. Тем более он всё о любви, он-то знал, как это делать правильно. И не сношаться по-собачьи с первой встречной непотребной девкой из бедного квартала, на которую благородный сеньор и не польстился бы никогда.

А он, гад, молчит. Поворачивает к Филу голову, молчит, отворачивает – так дождевое окно на нём, и нет венка, и колпака, и залысина блестящая луной.

– Мессере Алигьери?

– Да.

– И что теперь, мессере Алигьери?

– В этой части мира никогда не бывает лета. Даже в мае здесь холодно.

С его лица нет нужды высекать статуи, оно – мрамор. Но ему просто холодно. Это странно как-то всё. Он живой, человек человеком – сиди я ближе, испугался бы его. Такие, как она, всегда думают, странно думают – великие из другого теста, как она сама, а страсти у них человеческие, но они великие, как она сама, неошибочные и негрешные они, неошибочные и всехвальные они, так она думает и сотворяет кумиров.