– В шкафу есть свитер, мессере Алигьери. Даже не один. Но поищите по размеру.

Тот повернулся, и посмотрел глазами жуткими в колодцах костяных глазниц, в пергаменте век, и Филу не было страшно.

– Шкаф – там.

Но было холодно. Вынь из одеяла руку – и тут же обратно. Так было и там, где стыдно, в горячей, сырой и ребристой тьме, где тебя не было, но под одеялом так же. Но Данте не интересовался шкафом. Но он смотрит, молчит. Что вычитает он мне, обвинит в чём, хватит с Фила и совести собственной, столько её накопилось в груди, что вдохнуть нельзя. Виноват он и перед своими, жалкими, что уж до великих, таких, что страшно и дыхнуть. Я должен бояться его, но мне не страшно, но просто хватит, всё. Я долго учился внимать молча, но хватит, просто оставьте в покое.

– Я прошу прощения, сеньор, но не нужно нравоучений. Их довольно с меня. Я знаю, я всё знаю. Что нужно жить честно и не грешить, что нельзя предавать, что нужно любить безотчётно, и не ждать взамен ничего, и не навязываться, и не завидовать, и не желать. Я знаю, я всё знаю это. Нужно уметь отделять хорошее от плохого, нужное от ненужного. Я честно старался, мессере Алигьери, но довольно, я не могу, у меня не получается, я, видно, скорбный умом. Если у вас есть хоть капля сострадания к грешникам, оставьте меня, поздно уже наставлять на путь истинный, а чтобы загнать меня в могилу, совесть справится и сама. Вам совершенно нет нужды беспокоиться.

– Нет, мой дорогой друг, я не за этим. – Встал и по комнате к двери и к окну, где свет и где тьма, отделил свет от тьмы, снова день первый.

И Фил кивнул.

– Вы совсем не скорбны умом, напрасно говорить о себе так. Страсти первой юности улягутся неизбежно, и останется главное.

– И любовь тоже?

– Да, она исчезнет в глубине, в небытии далёкого центра.

И Фил не вскрикнул едва, да, да, я всё-всё-всё забуду и свобода.

– Разве это грех?

– Смотря какая любовь. Прошу вас, к чёрту софистику. Я совсем не понимаю скрытых смыслов.

Он вспыхнул белым, но смолчал, взгляд страшный, но не страшный и не холодный. Он открыл дождевое окно, и на Фила потянуло свежестью сырой реки, креозота над мостом, и дыма с промзоны, мареевской сортировочной горки, и доменных печей металлургического комбината вдалеке, и ещё чего-то, что ветер приносит по весне.

– Пойдёмте, теперь прогуляемся по городу.

– Может, мессере Алигьери, это для меня и не худшая идея.

Тот молчал и указывал на окно, и Фил пошёл с ним. Они шли по городу, где с фонарей сочилась ночная сырость, где в синий воздух можно было смотреть, как в прозрачную воду, и жёлтые светлячки окон плавали в ней.