Невельской оглянулся в поисках виселицы или любого другого приспособления, с помощью коего мог быть исполнен варварский приговор, но на площади ничего такого не оказалось. Куда и зачем ведут Юшина под барабанный бой, оставалось неясным. Скоро обе процессии остановились, не дойдя до средины площади. Грохот утих, а перед осужденным выступила из толпы небольшая болезненного вида женщина. Гигант глубоко вздохнул и со стоном рухнул перед ней на колени. Толпа совершенно смолкла. На площади сделалось так тихо, что со стороны бухты долетел холодный и чужой крик чаек.

Женщина, застывшая перед Юшиным, не сводила взгляда с его лица. Тот морщился и не смотрел на нее в ответ, опустив голову, отчего на минуту у Невельского даже возникла мысль, что это она, а не командир Петропавловского порта решает участь преступника. Впрочем, взгляд ее выражал скорее печаль и обиду, нежели гнев. Толпа вокруг этих двоих, видимо, понимала происходящее. Никто не вмешивался. Все молча ждали конца этой необыкновенной сцены.

— Она, должно быть, его жена, — шепнул догадливый мичман Гроте. — Неужели ревнует к той инородке?.. Позабыл, как они тут называются…

— Ительмены, — так же шепотом подсказал товарищу мичман Гейсмар.

— Надо же, какие страсти. Прямо Шекспир…

— Отставить, — негромко, но твердо оборвал разговор Невельской.

Удивление мичмана Гроте было понятно ему. Предпочесть туземную девушку законной русской жене, да еще пойти ради нее на преступление казалось глупым и несоразмерным. Тем не менее он сознавал, что Камчатка — это особый мир, и привычным аршином тут ничего не измеришь.

Переведя взгляд на неподвижно стоявшего посреди толпы Машина, он пристально вгляделся в его лицо. Невельскому хотелось найти в нем следы сомнения. Он слишком хорошо помнил свое собственное безразличие к нижним чинам, приведшее матроса Завьялова в эти прекрасные, но абсолютно дикие и наверняка смертельно опасные места. Простое наказание, начавшееся с безделицы, потянуло за собой целый клубок последствий, сумма которых обратила дельного и полезного на любом корабле матроса в жалкое существо без тени каких бы то ни было прав. Теперь же под угрозой, вообще, стояла сама жизнь, и решение — забрать ее у человека или оставить — сосредоточилось в руках у одного командира порта.

Напряженная тишина на площади неожиданно нарушилась отдаленными возгласами и какой-то возней, поднявшейся на дальнем конце. Оттуда к молчаливой средине накатывала третья процессия. Несколько казаков тащили под руки то и дело запинавшегося человека в лохмотьях и с окровавленным лицом. На лбу у него зияла открытая рана. Правой рукой он прижимал к животу левую, лишенную кисти. Кровь щедро капала из нее в жирную грязь.