В столовой царила спокойная обыденность, словно вчерашнего дня вовсе не существовало. Галина при полном параде намазывала сливочный сыр на тост и о чем-то негромко беседовала с Яромиром Петровичем.

На белой скатерти стояли белые фарфоровые тарелки и менажницы с подогревом. Эва поймала себя на мысли, что это спокойствие пугает ее даже больше, чем паника: каждый будто знал роль и играл ее до конца. Может, именно так и выглядит сила семьи? Маска, которую нельзя сорвать даже смертью. Но они не были семьей. Чужие люди, связанные случайной гибелью такого же чужого им человека.

Федор подошел к кофемашине и взял две чашки:

– Что вы пьете по утрам, Эва?

– Черный, без сахара, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Как и положено тем, кто ищет факты, – усмехнулся он и занялся кофе.

– О, вот и наша Эва, – улыбнулась Галина. – Вы выглядите бледноватой, нужно больше отдыхать.

В ее тоне слышалась забота, но в глазах мелькнуло что-то совсем иное: расчетливая внимательность человека, который все подмечает. Эва решила, что у нее скоро начнется паранойя от этой подозрительности к каждому и просто ответила, присаживаясь к общему столу:

– Спасибо, я в порядке.

Яромир Петрович подался вперед, пододвигая к ней тарелку с фруктами.– Попробуйте. Здесь, в саду, удивительно сладкие груши, – его голос звучал ровно и бесстрастно, но жест был неожиданно мягким.

Эва взяла кусочек, ощущая, как сладость и сок груши возвращает вкус жизни.

– У вас даже выражение лица стало другим, – рассмеялась Галина. – А всего-то одна груша.

– Здесь старый сад, – уточнил Яромир Петрович.

– Еще с тех времен? – глаза Эвы заблестели. – От Амброжевичей?

– Ну что вы. Груши плодоносят лет двадцать пять, максимум – тридцать. Это новый сад.

– Я не знала, простите, – покраснела Эва.

– Вы не обязаны знать все на свете. Я тоже не знал этого. Мы же с вами не садоводы,– вступился Федор.

– Вообще-то у нас здесь есть одна лесная старушка, – продолжил тему Яромир Петрович, – дикая груша на краю сада. Если верить знакомым лесникам и версии местных – ей почти сто пятьдесят лет.

– Дикая груша живет дольше людей, помнит больше, чем любой из них, – задумчиво мешая ложечкой кофе, протянула Галина.

– С детства ненавижу старые груши и старые сады, – чашка Федора громко звякнула о блюдце и он резко встал. – Ладно, мне пора. Еще дел много. Всем приятного аппетита.

И уже уходя кинул Яромиру Петровичу:

– Если следователь будет искать, то я за органом. Эва проводила его взглядом и машинально дотронулась до края тарелки. «За органом» прозвучало слишком холодно. Орган в замке был как дыхание стен, как голос веков. Это «за органом» было не о работе и не о музыке. А о том, где можно укрыться, отгородиться от всего мира. Только что она поняла: для Федора орган был не инструментом, а исповедальней.

– Федор ведь вчера ночью играл на органе? – вдруг спросила она у Яромира Петровича.

– Эва?!

– Я не следователь, Яромир Петрович. Мне просто нужно знать.

– Я не смог ему отказать в такой малости. Федор много делает для замка. Он блестящий органист. Раньше много концертировал. Федор Смоловский играл в лучших залах. Потом что-то случилось… я не уверен точно, но он сфокусировался на восстановлении старых инструментов. В России их не так много, а у нас почти в каждом костеле. Представляете, сколько ему приглашений приходит? Он мне несколько раз отказывал. А потом сам написал, что готов приехать. Это редкая удача. Я очень ценю Федора.

Блестящий органист, редкая удача… В устах Яромира Петровича это звучало почти как оправдание. Но оправдание чего? Того, что по ночам блестящий музыкант, молодой мужчина играет для пустых стен? Или того, что управляющий, а значит и практически сегодня хозяин замка, закрывает глаза на чужие тайны? Она слышала как играет Федор. И она разбиралась в музыке.

Эва сделала вид, что сосредоточена на груше, хотя кусок давно утратил вкус, а все мысли занимал Федор и то, что скрывалось за этим "а потом что-то случилось и он перестал давать концерты". Эва вспомнила как впервые увидела Федора за инструментом. За его спокойной усмешкой, за этим «я побрился» скрывалось что-то куда более хрупкое и опасное, чем казалось на первый взгляд. Федор не просто реставратор. Не просто музыкант.

Весь день Эва ловила себя на мыслях о нем и никак не могла сложить картинку воедино. Решения ребусов не приходили, и, чтобы не сойти с ума от круговорота мыслей, она направилась в библиотеку. Книги теснились хаотично на полках без всякого порядка. "Если бы у меня было чуть больше времени, я бы все расставила и составила каталог", – подумала Эва, но тут же одернула себя: это не ее история, и скоро она отсюда уедет.

Поиски не дали новой информации, зато она нашла перед уходом старые записи истории об управляющем, который влюбился в молодую хозяйку замка и навлек гнев хозяина.

Она помнила эту историю. Любовь одного мужчины к хозяйке поместья обернулась спустя годы гибелью девушки, о которой он даже не знал. Алена… любила ли она своего Станислава? Никто не ответит. Зато известно другое: ее жизнь оборвалась страшной смертью, и от нее осталось лишь бурое пятно на камне – как предупреждение всем, кто вздумает перечить хозяину.

Эва поежилась. Хорошо, что она живет в другое время. В современном мире такое невозможно… или она просто хочет в это верить? Может, лишь оболочка изменилась, а сама суть осталась прежней: и любовь все еще может стать ловушкой, из которой не выбираются живыми.

Глава 25. Амбра и Сандал

Глава 25. Амбра и Сандал

Эва какое-то время просто сидела в библиотеке, которая стала теперь ее убежищем. Немного раздражало, что книги стояли вразнобой: фолианты рядом с дешевыми брошюрами, старые записи – среди современных путеводителей. Но это было единственное место, где она могла оставаться одна.

Эва вздохнула и потянулась к верхней полке.

«Ладно. Если голова не может сложить пазлы из фактов, пусть руки займутся порядком. Сколько успею, столько успею».

Постепенно из книжного хаоса появлялась система: на среднюю полку она составляла все про историю края, справа – родословные, на отдельную полку пошли дневники и письма. Время от времени попадались странные заметки на полях книг: чужие почерки, даты без пояснений, выцветшие фамилии.«Странно… чужую жизнь можно каталогизировать, разложить по полочкам. А со своей что делать?» Она аккуратно переписывала все книги в блокнот – просто чтобы не потерять и чувствовала, как внутри становится тише. Примерно через час она решила, что готова выйти в сад чтобы набрать мужу. Возможно, здесь плохо ловит и Арно просто не дозванивается.

Эва закрыла блокнот, провела ладонью по обложке и на секунду задержала взгляд на аккуратных строчках. Внутри стало чуть спокойнее, будто порядок на полках и в записях приглушил хаос мыслей.

Она поднялась, решив, что точно пора проветриться. Библиотека и вправду стала убежищем, но стены давили, здесь было слишком много историй, чужих судеб, которые как-то отражались в ее собственной.

В коридоре было тихо, Эва повернула в галерею и на какое-то время застыла перед портретом Алисии. Незнакомка молчала, словно все, что было раньше, ей показалось и это был просто обычный портрет. Эва спустилась по лестнице и шагнула к двери в сад. На выходе она встретила Юлю, помощницу следователя. Девушка была в чистенькой голубой сорочке и джинсах. Волосы уложены в аккуратную гульку, довольно молодая молоденькая и очень старается соответствовать статусу помощника следователя, – подумала Эва и приветливо кивнула:

– Добрый день, Юля. Надеюсь, я могу пройтись по саду?

– Олег Витальевич распорядился оцепить замок по периметру. А внутри территории можете гулять.

– Оцепить? Нас что здесь, за преступников держат?

– Есть обстоятельства, я не могу говорить. Тайна следствия, понимаете?

– Юля, милая, ну какой с меня преступник? – Эва развела руками, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но внутри закипало раздражение. – Вы хоть сами себя слышите? Не смешно?

Щеки девушки чуть порозовели. Она заморгала и, будто повторяя заученную формулу, пробормотала:

– Я выполняю указания. Олег Витальевич сказал – значит, так надо.

Эва отметила, как нервно Юля сжала папку в руках, и вдруг почувствовала к ней странное сочувствие. Та играла роль «помощника следователя» с тем же рвением, с каким сама Эва только что перекладывала книги в библиотеке, наводя порядок, который казался важным, но вряд ли что-то менял.

– Ладно, не сердись, – сказала Эва мягче, переходя на ты. – Я просто подышу воздухом. Хочешь, пойдем со мной?

– Мне, наверное, нельзя с вами общаться… Вы идите, в сад можно.

Эва вышла в сад и вдохнула полной грудью прохладу, пахнущую мокрой травой и чем-то терпким, даже горьким.

Она медленно шла по аллее, глядя под ноги и слушая, как хрустит гравий под каблуками. Звук был ритмичный, упрямый, и почему-то именно он успокаивал больше, чем все попытки рассуждать логически. Сад тянулся впереди полосой влажной зелени, но взгляд Эвы все время возвращался к одинокой темной тени на краю. Она не знала, но уже предчувствовала что за дерево найдет там.

Дорожка закончилась и Эва на минуту остановилась. Она достала телефон и проверила, не было ли звонков или сообщений. Смс от ее работницы о том, что заканчиваются канцтовары и пора закупить новые, сообщение от мамы: "Арно установил систему видеонаблюдения. Только ушли рабочие." И три непринятых от Мари. Что нужно маме Арно, что она так настойчиво пытается дозвониться? Эва положила телефон в карман и шагнула в сад.