Голова кружилась и нужно было лечь, чтобы не распластаться самой на этом дурацком полу. «Надо лечь. Просто лечь. Завтра все станет яснее. Завтра…» – повторяла она, хотя знала: это «завтра» уже никогда не будет прежним.

Ноги не слушались, но пересилив себя, она добралась до кровати и медленно откинулась назад, уткнувшись затылком в подушку. Тело била мелкая дрожь, руки стали безвольными. Она перевела взгляд на чемодан и вдруг осознала, что совсем скоро сюда вернется Диана.

Эва вскочила и, превозмогая свое состояние, быстро стащила с себя мокрое после сада платье. Странно, но холод прилипшей к телу мокрой одежды она ощутила только тогда, когда переоделась в свитер и джинсы. Достала свой любимый роскошный кардиган из шкафа. Но перед глазами тут же возникла улыбка Арно. Они вместе выбирали ей кардиган в одном из самых дорогих магазинов Лиона.

"У моей жены должно быть все самое лучшее", – смеялся муж, скупая ненужные красивые вещи. Но этот кардиган она любила… Эва швырнула его в угол и достала из шкафа большой палантин верблюжьего цвета, который купила сама еще до свадьбы. Палантин оказался в сумке случайно, она положила его туда в последнюю минуту перед выездом, не зная какая вообще погода может быть в Беларуси, но желая быть готовой к любому развитию событий. К такому она точно не смогла бы подготовиться. Теплая шерсть палантина не могла согреть, но хотя бы создавала иллюзию защиты, словно так можно укрыться от ненужных взглядов и вопросов.

В комнате снова стало тесно, но через пару минут дрожь в теле унялась. Эва обвела взглядом стены, потолок, пол – все давило, все чужое, все предательски молчало и у нее не было понимания, что теперь делать. В университете такому не учили. Посреди комнаты нелепым пятном как открытая рана по-прежнему торчал желтый чемодан.

Она сжала кулаки, стараясь удержать себя в этом мире и не позволить темноте накрыть с головой. Если останется здесь еще хоть на минуту, то сломается окончательно. Поправила палантин на плечах, словно ребенок, натягивающий одеяло до самого подбородка, лишь бы укрыться от страшного сна. Посмотрела на чемодан и захлопнула с силой его крышку.

Нужно идти. Просто идти. Хоть куда-то, где стены не давят, где можно дышать и слышать что-то иное, кроме собственного бешеного ритма сердца.

Коридоры больше не вызывали у нее страха. В них можно было спрятаться и плакать в одиночестве, пока тебя никто не видит. Главное, идти, не зная куда приведут шаги. Стены были холодными, но они хотя бы не пахли Арно и не хранили запахов чужого чемодана.

Она присела на скамью в нише и долго смотрела на резную изящную статуэтку нимфы восемнадцатого века, потом перешла в следующий зал и забралась с ногами на широкий подоконник рядом с гобеленом. Потом почти полчаса просто смотрела в темноту ночи за окном, но и это место было чужим. Словно гонимая невыносимой болью она переходила из комнаты в комнату, сменяя высокое кресло у столика на серую каменную скамейку в коридоре со сквозняками, и потом снова попадая в очередной зал, уставленный дорогими предметами прошлого, но так и не находя покоя.

Она смотрела на потухшие без солнечного света витражи и думала: сколько женщин до нее сидели в этих залах так же с полными слез глазами? С отчаянием наблюдали как умирает внутри тебя любовь? Сколько женщин в мире также прижимали молча к губам вещи, пахнущие любимыми, оказавшимися чужими? Тысячи таких женщин… тысячи историй, и никто никогда не услышит их безмолвный крик.

В галерее перед портретом Алисии она позволила себе снова расплакаться. Этот коридор находился далеко от основного крыла и можно было плакать без риска оказаться услышанной. Алисия с портрета смотрела на нее с пониманием. По-прежнему чуть гордый строгий взгляд. Женщина, которая знает свое место… Вот! Вот оно… То, что так сильно задело Эву в этом портрете. В этих глазах и чуть вздернутом повороте головы. Она сама всю жизнь старательно играет отведенную ей другими роль и всегда знает свое место.

В детстве все было не так. Когда был жив папа… Эва была совсем другой. А потом с ней что-то случилось… и она не поняла когда так сильно изменилась.

Тогда она смеялась громко, до выступавших из глаз слез, и могла легко задавать неловкие вопросы. Маме не раз приходилось краснеть, а папа лишь хохотал, подхватывал ее на руки и говорил, что смелым можно все. Зато маму бросало в жар, когда Эва спрашивала у соседки почему у той "усики, как у дядьки», или у учителя "зачем он злится, если дети все равно вырастут умнее, чем он".

После смерти папы смех в доме стих. Мама все чаще шептала: «Не позорь семью. Девочка должна быть примером" и молча плакала в их с папой комнате. Она так и не убрала его вещи: Эва повсюду натыкалась на них – на чашку с золотой ложечкой, по-прежнему стоявшую на полке среди повседневной посуды, на халат в шкафу, будто отец вот-вот вернется из ванной и станет его искать.

Эва старалась помогать матери. С каждым днем ее шаги становились осторожнее, слова – вывереннее. Постепенно она сама почувствовала вкус к этому: быть респектабельной молодой леди, безупречной дочерью месье и мадам Морейн. Настолько безупречной, что даже мадам Ренье восхитилась ею и без колебаний выбрала в невестки. Теперь это было очевидно. Слезы снова полились из глаз Эвы, и ей показалось, что Алисия заплакала вместе с ней.

Эва вытерла лицо ладонями, но слезы возвращались снова и снова. Она всхлипнула и чуть слышно прошептала в пустоту:

– А если я больше не смелая, папа?.. Если я разучилась быть собой?

Ответа, конечно, не последовало. Только тяжелая тишина замка и взгляд Алисии, под которым хотелось то ли спрятаться, то ли, наоборот, встать и выпрямиться. Но сил ни на то, ни на другое не осталось.

Она присела прямо на каменный пол у портрета, обхватила колени и какое-то время просто сидела, слушая собственное дыхание.

Слезы выжгли внутри пустоту, но легче не стало. Было чувство, будто ее жизнь – витраж: со стороны цветной и цельный, а внутри – сотни хрупких осколков, склеенных страхом и чужими ожиданиями. Стоило одному треснуть – и все рушилось.

Эва поднялась и чуть шатаясь побрела дальше по коридору. В груди зияла дыра, которую не мог закрыть ни палантин, ни деньги семьи, ни имя ее родителей. Ноги сами вынесли ее в старый коридор с массивным камнем у стены, словно не она шла, а замок вел ее туда, куда хотел. Бра были потушены и она не видела сейчас темного бурого пятна на камне, но знала, что оно есть.

Эва остановилась и присела на край камня. Лунный свет, преломившись в витраже, высветил пятно. Эва провела пальцами по холодной поверхности и вдруг почувствовала, что силы покидают ее окончательно. Еще одна несчастная жертва любви.

Алена любила своего Станислава, была готова на все ради него. А он?.. Отдал ее другу. Проиграл в карты? Или просто не посмел отказать дорогому гостю? Для Амброжевского она была милой вещицей – ничем не лучше и не хуже позолоченной нимфы в первом зале или дорогих часов на камине. Такой же вещью, как и она для семьи Арно.

И вот финал Алены: бурое пятно на холодном камне. След, который остался дольше, чем ее жизнь и страдания. Напоминание таким же потерянным женщинам, как она сама и как Эва.

Она замерла, положив ладонь на холодную поверхность, и почувствовала, как силы уходят окончательно. Слезы иссякли, оставив внутри пустоту. Тишина обволакивала, словно черная ткань, и Эва почти растворилась в ней, готовая исчезнуть, перестать чувствовать.

И вдруг – из этой тишины, будто из самого сердца, стали рождаться звуки. Глухие, медленные аккорды, набирающие силу, складывающиеся в знакомую мелодию. Эва затаила дыхание. Она уже слышала ее однажды – в тот вечер, когда, скользнув в приоткрытую дверь, оказалась в зале с органом. Она не знала как называется мелодия, но Федор тогда сказал что ее написал Станислав Амброжевич.

Эва медленно поднялась и пошла на звук, стараясь не нарушить тишину. Коридор вывел ее к приоткрытой двери. За ней мерцали неровные языки пламени, и в их свете она увидела Федора. Он сидел за органом, высокий силуэт с чуть опущенной головой, и его руки плавно касались клавиш.

Она тихонько скользнула в зал с высоким сводом и не осмелилась выдать свое присутствие. Эва укуталась в палантин и слушала, прячась в углу, пока музыка не спасла ее от собственных мыслей.

Теперь она знала: это и есть убежище Федора. То самое место, где он может спрятаться, уйти ото всех, стать самим собой. Тайный угол замка, где позволено быть уязвимым.

Она не знала сколько он играл, но молча погружалась в эту атмосферу и чувствовала как звуки музыки вытесняют темноту из ее души, заполняя образовавшуюся дыру.

Здесь, в замке, рядом с немой памятью о чьей-то смерти, ей казалось уместным отдать и свою боль. Мысли теснились в голове и стучали в висках. Как из девочки, которая смеялась и задавала неудобные вопросы, выросла женщина, что знала свое место? Точнее – место, которое ей отвели другие. Теперь Эва не понимала как позволила, чтобы такое произошло в ее жизни. Но решила, что не сдастся. Мама ошибалась, когда говорила, что отец бы гордился ею сейчас. Отец всегда хотел, чтобы она стала смелой.

Эва поежилась, плотнее закутываясь в палантин, тихонько встала и на самых громких аккордах выскользнула обратно в коридор также незаметно, как и вошла. Она не боялась Дианы и была готова вернуться в свою комнату. Завтра она попросит ее переселить. К кому угодно… Галине, Аркадии… ей все равно… Она не проведет больше с ней ни ночи в комнате, но сегодня вернется в номер и сделает все, чтобы выспаться. Если только сможет.