Полное уничтожение людей не имеет смысла, учитывая стимул получить выгоду от завоеванного населения. Почти так же, как рабство может оказаться экономически более прибыльным, чем убийство людей, при покорении такой же расчет применялся и к поглощению целых обществ, от которых можно было на постоянной основе получать дань или рабочую силу. Ни у одного вида животных, за исключением человека, не наблюдается ничего, даже близко напоминающего такой захват колоний. Он отсутствует у муравьев, для которых капитуляция с последующим покорением невозможна. У всех видов муравьев существует только два варианта обращения с военными трофеями: захват рабов или полное уничтожение проигравших, и в этом случае каннибализм – обычное явление, так же как было и у людей[927].

Охотники-собиратели в локальных группах не были способны добиться успеха в завоеваниях, но это могли сделать деревни. Не то чтобы все племенные общества прибегали к присвоению территорий. Индейцы Тихоокеанского Северо-Запада отправлялись далеко для захвата рабов, но редко (если такое вообще случалось) получали управление над чужим народом и его землей. В отличие от них племя, культура которого была связана с экспансией и господством, чаще всего сражалось с обитателями территорий, прилегавших к их собственной, как из-за того, что враждебно настроенный сосед представлял бо́льшую угрозу, чем находившийся далеко, так и потому, что людей в близлежащих владениях было проще контролировать. Победителей, использовавших такую тактику, называют вождеством, а их лидера – вождем.

Вождества никогда не были ничем иным, как меньшинством среди обществ. Тем не менее исследователи-европейцы наталкивались на сотни вождеств, и некоторые из них включали многие тысячи подданных. Например, на бо́льшую часть территории на востоке Северной Америки предъявляли права вождества, известные выращиванием кукурузы и возведением земляных курганов. Однако не каждое вождество зависело от земледелия. Например, калуса Флориды представляли собой вождество оседлых охотников-собирателей.

Вождества стали поворотным моментом, таким же важным для прогресса обществ, как и эволюция маркеров идентичности. Никаких цивилизаций не существовало бы без принципа, введенного вождествами после неолитической революции: покорение чужих обществ, вместо разгрома, полного разорения, обращения в рабов или убийства.

Для того чтобы завоевывать других, деревне требовался эффективный лидер. Несмотря на то что, как отмечалось ранее, руководство племенем обычно было слабым, иногда человек мог снискать известность. Такая фигура, названная антропологами «бигмен» (как и в случае вождей, чаще всего это были мужчины), обычно приобретала последователей, продемонстрировав качества превосходного воина. В Новой Гвинее, где племена постоянно конфликтовали, было (и по-прежнему есть) много бигменов. В зависимости от того, с какой угрозой сталкивался их народ, влияние таких лидеров могло меняться, а потом они могли исчезнуть. Я уже рассказывал о бушменах ≠ау//еи, которые на протяжении истории переходили почти непосредственно от локальных групп к обществам бигменов и обратно. Если существовал кажущийся риск, что соседи ударят первыми, «большие люди» могли перейти к методам грубой силы, которые применяются многими альфа-самцами шимпанзе, но у нашего вида они вели к гораздо более серьезным последствиям[928]. В подобной ситуации бигмен мог казаться незаменимым для координации многих людей, которые молчаливо соглашались стать единым роем ради укрепления «мы-группы» для ведения войны, как сформулировал это социолог Уильям Самнер.