Все большее число людей начинали считать меня в меньшей степени чужаком или неразумным существом, и для них я становился все больше и больше похож на настоящего человека, часть их общества. В конце концов они начали говорить мне, и это звучало едва ли не как принятие с их стороны: «Ты почти человек, ты почти яномама»[905].
Восприятие Шаньона со стороны яномама подтверждает тот факт, что ни один новый человек в любом человеческом обществе никогда не мог довести до совершенства все маркеры чужого народа. Выдающие признаки раскрывали происхождение человека, даже если ему или ей удавалось довольно хорошо справиться с изменениями, имевшими наибольшее значение для членов общества, чтобы найти место среди них.
Даже при этих условиях принятия одного или двух чужаков подобным образом было недостаточно для того, чтобы стало реальностью нечто, хотя бы отдаленно напоминающее целую этническую
Захват рабов
Захват рабов
Рабство – это система взаимоотношений, свойственная почти исключительно лишь человеку. Конечно, есть муравьи-рабовладельцы, обзор которых был дан ранее в этой книге. Среди других позвоночных единственный вариант поведения, напоминающий порабощение, встречается у тонкотелых обезьян – лангуров[906]. Никогда не рожавшая самка может украсть детеныша в другом стаде, чтобы вырастить его (хотя на практике шансы выжить у детеныша невелики)[907]. В Западной Африке самцы шимпанзе, совершая налет, вместо того чтобы убить, иногда угоняют чужую самку на свою территорию для спаривания, но она сбегает домой при первой же возможности, в тот же день[908].
Такой вариант, как захватить чужака и постоянно держать его поблизости, редко был очевидным для людей в локальных группах. Слишком легко было убежать. Даже при этих условиях группа, совершавшая налет, могла забрать всех выживших женщин, которым не оставалось иного выбора, как выйти замуж за победителей. Рабство регулярно практиковалось некоторыми локальными группами и маленькими племенными обществами, например среди индейцев Великих Равнин, которые не только захватывали пленников, но и торговали ими как товаром[909]. Хотя такие пленники могли сбежать, они, возможно, считали, что их прежняя идентичность настолько осквернена, что они никогда не смогут вернуться домой. Примером служит история испанской девочки, которую в 1937 г. в 11-летнем возрасте захватили яномама. После 24 лет, проведенных среди яномама, Елена Валеро убежала, но обнаружила, что ее детей с наполовину индейскими корнями избегает испанская община, поскольку, как она с горечью рассказывала антропологу Этторе Биокка, «она была индианкой и ее дети были индейцами»[910]. Женщина, захваченная команчами в 1785 г., отказалась от спасения, несмотря на то что была дочерью губернатора Чиуауа. Она отправила ответ, сказав, что стала бы несчастна, вернувшись домой, поскольку ее лицо покрыто племенными татуировками – своего рода несмываемым маркером, который обеспечивал пожизненные обязательства перед обществом и превратил эту мексиканку в чужую среди собственного народа[911]. В обоих случаях пленники были европейцами, но представители племен, захваченных другим племенем, сталкивались с той же проблемой.