Делая замечание, которое, как он знал, может шокировать людей, он хмыкал и улыбался, как маленький нашаливший сорванец. “Думаю, прямота и несговорчивость помогают мне в науке, поскольку я не готов принимать что-либо просто потому, что другие в это верят, – говорит он. – Моя сила не в том, что я умнее, но в том, что я не боюсь обидеть общественность”. Он признает, что порой ему случалось быть “излишне честным” в попытке продвинуть идею. “Без преувеличений не обойтись”.

Я спросил его, так ли было с его высказываниями об интеллекте и расовой принадлежности. Как всегда, он показал, что сожалеет о своих словах, но все-таки не раскаивается. “Вообще-то канал PBS снял про меня очень хороший фильм, но мне бы хотелось, чтобы в нем не привлекали внимания к моим ремаркам о расе, – ответил он. – Я больше ничего не говорю об этом во всеуслышание”.

Но затем, словно бы вынужденно, он снова обратился к этой теме. “Я не мог откреститься от того, во что верил”, – сказал он. Далее он принялся объяснять мне, как в разное время измерялся коэффициент интеллекта, какое влияние на него оказывает климат и что Луис Леон Тёрстоун поведал студентам о факторном анализе интеллекта, когда Уотсон учился в Чикагском университете.

Почему же, спросил я, он чувствует необходимость говорить такие вещи? “Я не давал ни одного интервью о расовых вопросах с тех самых пор, как поговорил с той девушкой из The Sunday Times, – ответил он. – Она жила в Африке и сама все знала. Я повторился лишь один раз, в том телевизионном интервью, поскольку не смог сдержаться”. Я предположил, что он смог бы сдержаться, если бы хотел этого. “Отец учил меня всегда говорить правду, – ответил он. – Кто-то должен говорить правду”.

Но это не правда. Я отметил, что большинство экспертов считает его воззрения ложными. На это он ничего не ответил, поэтому я спросил, чему еще учил его отец.

“Быть добрым”, – ответил он.

Следует ли он этому совету?

“Мне стоило бы чаще следовать ему, – признал он. – Мне стоило бы постараться быть добрым всегда”.

Он очень хотел присутствовать на ежегодной конференции по CRISPR, которая состоялась в Колд-Спринг-Харбор неделю спустя, но лаборатория не согласилась снять с него запрет появляться на мероприятиях. Он попросил меня, чтобы я привел Даудну к нему домой, где он смог бы с ней поговорить.

Руфус

Пока я беседовал с Уотсоном, на кухне сидел его сын Руфус. Он не присоединился к нам, но внимательно прислушивался к каждому слову.

Мальчиком Руфус был похож на своего отца в молодости: долговязый, лохматый, улыбчивый, с резкими чертами лица и привычкой наклонять голову словно из любопытства. Каков отец, таков и сын. Наследственность и воспитание. Но теперь Руфусу было ближе к пятидесяти, он раздобрел и казался несколько взъерошенным. Он потерял способность смеяться невзначай. Он прекрасно осведомлен о своей болезни, а также о состоянии отца. Неуравновешенность, чувствительность, неаккуратность, прямота, склонность к разглагольствованиям, предельная искренность, внимательность ко всем разговорам и мягкость – вот черты, которые характеризуют шизофрению Руфуса. В другой степени и в другой форме каждая из этих черт свойственна и его отцу. Возможно, однажды мы расшифруем геном человека и сумеем это объяснить. А может, и нет.