Вилмер был таким восхитительно мягким, с печальными, как у коровы, карими глазами. Он никогда не отличался особой сообразительностью, похоже, его время пребывания в медицинской школе потрачено впустую.

– Мне просто жаль, что все так получилось, – сказала я. – Она усердно работала и была неплохим человеком.

– Судя по моим записям, вы сильно переживали и несколько дней не вставали с постели.

– Для меня все это уже позади.

Работа и дисциплина – вот рецепт для преодоления любых трудностей. Почему он все усложняет?

– Похоже, вы расстроены, что ваш халат испачкан пеплом из крематория. Не хотите об этом поговорить?

– Так уж случилось, что я предпочитаю ходить в чистом халате. По-вашему, это поведенческое расстройство?

– Герта, не стоит повышать голос. Как часто повторялись подобные эпизоды? – «Сколько мне еще это терпеть?» – Вы хорошо спите?

Мы стояли на самом солнцепеке, и мне вдруг стало невыносимо жарко.

– Не очень, Вилмер. Возможно, это как-то связано с сиренами воздушной тревоги. Хотя кого волнует мой сон?

– То есть у вас такое чувство, что это никого не волнует?

– Может, вы перестанете расспрашивать меня о моих чувствах? Господи, Вилмер, какое вам дело, что я чувствую? Какое вам дело? Какое вам дело?

Я заговорила на повышенных тонах, и это привлекло внимание заключенных.

Еще один пункт в отчет по моему поводу. Только этого мне и не хватало.

– Послушайте, это место трудно назвать домом, – сказал Вилмер. – Ваши донесения свидетельствуют о вашей причастности к происходящему в лагере. Вы не можете оставаться в стороне. Убивать для вас не естественно. Уверен, ваш опыт привел к оцепенению психики.

– Я просто делаю свою работу. – Я оттянула рукава халата пониже.

– И больше себя не резали?

Если резала, то что? Как-нибудь сама справлюсь.

– Нет. Конечно нет.

Вилмер взял сигарету и чиркнул зажигалкой. Меня на секунду ослепил солнечный зайчик от ее алюминиевого корпуса.