Корделия была в длинном, сером шелковом платье с металлическим отливом, ее темные черно-каштановые локоны обрамляли сердцевидное лицо, а серьезные глаза смотрели с такой тоской, что синий в них почти исчез. Ее пение рождало удивительное чувство: настроение странного спокойствия, «правильности» всего сущего и одновременно глубокую тоску.

Строки субтитров, которые появлялись над сценой, когда она пела, пронзали его сердце, как и легкий надрыв в ее голосе, еле заметные движения головы, сжатые руки… Она была Корд и одновременно не Корд, а ее голос звучал чисто, зрело и совершенно.

В этот момент Бен любил сестру всем сердцем, но знал, что она оставила его, что теперь она навеки другая. Он не смог, да и не стал бы указывать ей на ее претенциозность: она была особенной, чтобы так держаться, ее голос – удивительный дар свыше – давал ей такое право. Он же, Бен-обычный человек, хотя и неглупый, с идеями и стремлениями. Он понимал это, но также понимал и то, что всецело принадлежал Мадс, а она – ему, во веки веков.

Еще одним озарением того триумфального, но грустного вечера стало осознание отцовской судьбы и характера. Его сестра пока еще не поняла этого, а он вдруг явственно прочувствовал, что Тони был особенным человеком, отмеченным печатью некоего гения, которого не было ни у него, Бена, ни у Алтеи, какой бы талантливой она ни была. Этот гений причинял ему страдания, но именно он в каком-то смысле делал его тем, кто он есть. С тех пор Бен стал искать в себе силы простить отца за проступки, которые тот совершил. Он очень старался.

На следующий день в «Ивнинг Стандарт»[188] обнаружилось три независимых друг от друга упоминания Корделии Уайлд, дочери сэра Энтони Уайлда, и восхитительного выступления, которое она дала вместо чудесным образом исцелившейся теперь Изотты Чанфанелли. Они называли ее следующей Кири Те Канавой[189], а критик «Таймс» писал, что у нее вышла самая гипнотическая и трагичная графиня, какую он только мог вспомнить, – благодаря сочетанию актерской игры и пения в идеальных пропорциях.

«Я не представляю, как ей удалось так завладеть моим сердцем – при том, что я сидел более чем в тридцати метрах от сцены, в мертвящей акустике Альберт-холла. И тем не менее она это сделала. Потрясающе, невероятно, электризующе трогательно. Я не знаю, как у нее это получается».

Но Бен, едва дышащий, придавленный толпой рядом с непривычно притихшим Хэмишем, знал. Он понял, что там, на концерте, он слышал ее – настоящую Корд – она просто стала собой и воспела любовь, к которой так стремилась и которую по какой-то причине не могла принять.