После концерта они молча вышли из театра, но у входа в метро Хэмиш пожал его руку.

– У меня завтра прослушивание, так что я не смогу поехать с тобой к твоим родителям. Не беспокойся, я уже позвонил им, – сказал он.

Он похлопал Бена по плечу, высокий и сильный, и это заставило Бена вздрогнуть.

– Пока, Бен, передавай Корд мою любовь!

– Сам передашь, – сказал Бен, стараясь говорить громче.

– Нет, нет, – ответил Хэмиш, стиснув зубы. – Ничего не выйдет. Все кончено, Бен.

Он достал кошелек и стал копаться в нем, избегая встречаться глазами с Беном.

– Я говорил себе, что она могла бы полюбить меня в другой жизни – там, где она бы не пела. Но я не хочу лишать ее этого, понимаешь?

Бен неуверенно покачал головой.

– Ох, Бен. Удачи тебе, приятель, и красавице Мадлен. Будьте счастливы. Присматривай за ней.

И он ушел, скользнул мимо Музея Виктории и Альберта[190]. Высокий рост выделял его среди толпы пешеходов. Некоторые смотрели на него восхищенно, но он ничего не замечал, и это свойство – столь скромное отношение к самому себе – было одним из его лучших качеств.

Прослушивание, о котором говорил Хэмиш, проводилось для сериала «Царский полдень», который вышел на экраны в следующем году и сделал его знаменитым. На семь месяцев он уехал в Индию, где встретил Саниту, на которой женился год спустя в Бомбее. Бен получил от него потрепанную открытку, отправленную пару недель назад, в которой Хэмиш рассказывал о своей женитьбе и предстоящем родительстве, а также желал Бену удачи с его собственной свадьбой. О Корд он не написал ни строчки, и у Бена сложилось впечатление, будто Хэмиш намеренно старался создать между ними максимально возможное расстояние – будто бы знал, что должен исчезнуть, пока мог…

Бен одернул себя. Не стоит думать о грустном в такой день, как сегодняшний. Взмахнув руками, он поднялся, улыбнувшись при мысли о Мадс, которая, если повезет, все еще сладко спала. Он надеялся, что Мадс не проснется в беспокойстве, кусая тонкие, подвижные пальцы, которые никогда не прекращали свою деятельность, не важно-поправляли ли они волосы, трогали ли все, что под руку попадется, или заставляли его стонать в экстазе. Однажды он видел ее в лаборатории в Бристоле, совершенно неподвижную, застывшую, как танцовщица, опускающую металлическую нить в пробирку, которую она держала в руке. Все остальное время она оставалась напряженной, нетерпеливой, нервной, а когда спала, то напоминала ребенка – сворачивалась калачиком, ноги путались в ночной рубашке, волосы обвивались вокруг шеи, а лицо становилось по-младенчески умиротворенным. Она была его будущим. Он и она.