– Смотри-ка, у тебя появилась публика, – сказала Корд, скривив губы в попытке снова не расплакаться. – Это то, что тебе и нужно, правда, папа? Чтобы люди смотрели на тебя. Ты превратил дом в сцену, на которой разыгрывал свои интрижки, а мы были благодарной публикой. Все это было фальшивкой! – Она охрипла. – Все было ложью!

– Для меня все было взаправду. Всегда, – с трудом сказал Тони.

– Нет! Раньше я верила. Но ты утратил что-то, папа, не знаю, что именно, но больше этого нет. Я просто хочу знать, что сделало тебя таким? Что? Война? Ты никогда не говорил о том времени. Тетя Дина? Слушай меня! – Он покачал головой. Она перешла на крик. – Слушай меня! Говорю тебе, слушай! Что тебя изменило? Почему ты такой?

Он слышал, как вдалеке лаяла собака. Тони в ярости оглядывался по сторонам, ища ее. Черные тени плясали перед его глазами. В конце концов, он уставился в пространство.

– Где ты?

– Я ухожу, – внезапно сказала она, выпрямившись. Ее изображение тускнело с каждой секундой, а он так и стоял с вытянутой в ее сторону рукой.

– Я тебя не вижу.

Но она уже уходила.

– Я не могу. Прости. Если ты мне ничего не расскажешь и если ты даже не признаешь своих поступков, не извиняешься за них – я не могу остаться. Мне пора.

– Нет, – сказал Тони ей вслед, но голос его прозвучал совсем слабо. Ноги словно превратились в желе. – Не уходи, Корделия, вернись. Вернись.

Теперь он заметил собаку, черное существо, возможно, лабрадора, но была ли она настоящей? Правда ли он видел ее? Корд отошла, между ними уже был с десяток метров.

– Если бы она просто вернулась – если бы просто сказала мне почему, если бы вернулась, всего один раз, Корди…

Тони упал на колени. Теперь ему было все равно. Ему хотелось только одного – чтобы ужасная, мучительная, сводящая с ума боль в боку прошла.

– Она спасла меня. Я так сильно любил ее, а она ушла.

Он чувствовал привкус кислоты во рту; он открыл рот, чтобы она вытекла на траву, и увидел, что она красного цвета – алого, опасного, атласного.

– Папа… – Корд успела схватить его за руку. Она опустилась на землю рядом с ним, убрала поредевшие волосы с его лица. – Вот черт! Черт. Слушай, я побегу домой и вызову «Скорую». Эй! – прокричала она в морозный воздух. – Эй!! Помогите! Моему отцу плохо! Помогите!

Она поддерживала его спину рукой, и он откинулся на ее колени; такая поза была на удивление успокаивающей: множество раз он точно так же умирал на сцене.

«Я – Энтони, и я снова на сцене, – думал он и улыбался. – Вот и кончен мой труд дневной, и я могу уснуть»[234].