— А вот кому поминальнички…

— Лампадки, лампадочки!..

— Купите, господин хороший, житие всех печерских угодников! Только двадцать копеек!..

— Кучер! Вези до Крещатика, — распорядился Терещенко и уселся рядом с Верещагиным в тарантас.

— Подачками делу не помочь, — не унимался Верещагин и в пути. — Нужны радикальные меры. А какие — если мы не придумаем, сам народ подскажет.

Терещенко вытирал шелковым платком обильный пот с одутловатого загорелого лица и ворчал:

— Меры, меры… За всеми не уследишь. Испортил мне настроение этот мужик. Да и вы тоже, Василий Васильевич, зачем было с ним заводить разговор? Да еще и фамилию мою назвали!..

— Пусть знает своего благодетеля, — посмеивался Верещагин. — Пусть запоминает.

— По простоте своей душевной он молится теперь за мое здоровье, — с деланным спокойствием заметил Терещенко.

— Нет, — весело проговорил Верещагин. — Я так иначе думаю об этом бедняке. Смял он вашу кредитку, засунул в кисет с табаком и, наверно, сказал себе о нас с вами: «Це гарно посчастливило! Нехай, с паршивой овцы шерсти клок — и то добре!»

Кучер подвез их к парадному крыльцу особняка, окруженного пирамидальными тополями. На фронтоне дома Верещагин сейчас впервые приметил барельеф с изображением львиной лапы, зажавшей три обильных колоса.

— Что это значит, Иван Николаевич?

— Наш семейный герб. От царя пришло дозволение всем нам, Терещенкам, и всему роду нашему считаться дворянами.

— Вас это утешает?

— Безусловно! Титло дворянина все еще имеет свой вес в обществе.

— Ерунда, Иван Николаевич! Я никогда не цеплялся за дворянское звание и мог бы вам это титло продать за три копейки. Зато независимость художника не уступил бы ни за какие миллионы. Ну что ж, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы художников не обижало.

— Не обижу, батенька, не обижу! Против Третьякова втридорога буду платить.

— У Павла Михайловича верно иногда низка цена, но художники всегда предпочитают его галерею, — возразил Верещагин. — Третьяковка загремит на весь мир, это нынче даже слепые видят…

Еще несколько дней гостил Верещагин у Терещенки, и когда сам хозяин был занят подсчетами барышей и деловыми разъездами по городу, он сидел за книгами в его библиотеке. Однажды Прахов привез Верещагина к Богдану Ханенке, человеку богатому и одержимому страстью приобретать редкие вещи. Действительно, у Ханенки было на что подивиться. В его большой квартире, как и у Терещенки, создавался домашний музей. Правда, здесь не было ни картин передвижников, ни более ранних полотен русской живописи. Ханенко собирал иконы древнерусского письма, старинную утварь, вышивки — изделия кустарей, резьбу по дереву и кости, а также монеты всех стран и времен. Верещагин посмотрел на все это и потом посоветовал Ханенке не загромождать свою квартиру, не делать из этого, как он выразился, домашнюю «классическую плюшкиниаду», а подарить целиком все собранное Академии наук. Ханенко не обиделся на это предложение, сказал, что он и сам давно подумывает о передаче всех ценных древностей, но, во-первых, не знает еще, кому их передать, а во-вторых — протестует жена, не менее страстная коллекционерка, которая, приобретая тайком от него, уже много раз нажглась, на покупках фальшивых древностей.