— Конечно, пещеры — сооружение удивительное, — задумчиво проговорил Верещагин. — Но я представляю себе тяжкую участь людей, когда-то населявших эти жуткие жилища.

Они сидели на скамеечке и, отдыхая, мирно беседовали. Сквозь листву деревьев с высокого берега виднелся Днепр. В безветренную погоду он казался тихим, серебристо-седым. За Днепром расстилались необозримые заливные луга, зеленели рощи и колыхались нивы. В приднепровских зарослях, ниже лавры, звенели птичьи голоса. И над всем этим земным покоем весело искрилось палящее солнце.

Верещагин сдвинул на глаза край широкой соломенной шляпы и сказал:

— Умели же наши предки-славяне выбирать места для поселения! Как здесь красиво вокруг!.. Где я только не бывал, каких только природных красот не нагляделся, а лучше, милей и краше матушки Руси не видел ничего на свете! Правы вологодские мужики, когда складной скороговоркой определяют, что такое наша родина, матушка Русь. Леса наши дремучие, говорят крестьяне, реки могучие, луга цветистые, нивы золотистые, горы высокие, озера глубокие. Люди у нас сметливые да приветливые. Конечно, семья не без урода, — грустно добавил он, — а в большой семье — тем более. Есть люди, которые жить мешают человечеству. Но их исправление зависит от общества, от государства, если то и другое будет построено на правильный лад…

— Вы это о ком намеками говорите, Василий Васильевич?

— Какие там намеки! Посмотрите вокруг себя на этих оборванных, на этих калек, что с верой и упованием пришли сюда. А какой им житейский прок от этой, впитанной в них веками, веры?..

Терещенко покосился на Верещагина и решил перевести разговор на другую тему. Помолчав немного, он заговорил:

— Вам хорошо, Василий Васильевич, вы много ездите, много видите, а главное — ездите всюду не как праздный зритель, а как деятельный человек. Вам многие завидуют…

— Чему завидовать? — возразил Верещагин. — Я всю жизнь в долгах. Иногда так и кажется, что не выпутаться из них. Да что долги! Бывают препятствия хуже всяких долгов. Травля, преследования ни на шаг не покидают меня. Вы же знаете, что я был вынужден сжечь свои первые лучшие картины оттого только, что они были правдивы. В Вене, на выставке, усердные католики сожгли кислотой мои картины, потому что эти картины были, дескать, противны богу. Там же иезуиты угрожали мне расправой. Я всюду ходил с заряженным револьвером. И все-таки жизнь художника — интересная жизнь. Не жалуюсь…

Верещагин помахал перед лицом шляпой, как веером, вытер с высокого гладкого лба крупные капли пота и хотел было продолжать разговор. Но помешали странники-попрошайки. На соседней скамейке, под густой липой, сидел загорелый украинец с отвислыми усами. С ним были две дочери: одна из них — пятнадцатилетняя, с перевязанной ногой, другая — лет двадцати, бледная, изможденная.