— Да, это дело такое, — понимающе сказал Прахов. — Нарваться на подделки нетрудно, а купить вещь подлинную — для этого нужен острый глаз и тонкое чутье.

— Я тоже пробовал было заняться этим делом, — заметил Верещагин, — и частенько приобретал поддельные «уникумы». Но бывают и иные случаи, можно сказать — противоположные. Я знал одного старьевщика из Вологды, который ходил по квартирам, скупал всякий хлам, а затем сбывал его на толкучке. Однажды у какой-то старушки он купил игрушку — модель корабля. Этот кораблик под парусами ребятишки часто спускали на задворках в речонку Золотуху. Ребятишки подросли, кораблик не понадобился. Вот бабка и махнула его старьевщику за четыре рубля. Старьевщик очень обрадовался, когда с одного такого господина, вроде вас, Богдан Иванович, взял за кораблик восемь рублей. А господин этот, видать, не из глупых, привез вещь в Петербург и там, в Академии, определили точно, что это не что иное, как модель корабля, собственноручно сделанная самим Петром Первым. Между прочим, Петр, бывая в Вологде, подарил эту модель своей любовнице — вдове какого-то голландского лабазника. И вот в Петербурге кораблик оценили в десять тысяч рублей. Когда об этом узнал тот вологодский скряга-старьевщик, то сразу лишился языка, теперь он заикается, невозможно понять, о чем говорит, одно лишь слово «кораблик» выговаривает ясно по складам. Вот какие бывают случаи…

После посещения Верещагиным квартиры Ханенки последний воспользовался советом художника и все свои ценности передал в Академию наук. Перед отъездом из Киева в Москву Верещагин с компанией киевских приятелей на рысаках, взятых у Терещенки, катался по городу, по торговому купеческому Подолу, по сугорьям пригородной Куреневки, где низкие белые хаты тонули в зелени груш и акаций, где словно снегопад осыпался яблоневый и вишневый цвет на гряды, засаженные дынями, клубникой и всякими овощами, буйно растущими на украинской плодородной земле. В светлые летние сумерки Верещагин ходил по Владимирской горке и прощальным взглядом окидывал серебристый Днепр, струившийся внизу под зеленой кручей. Где-то играла музыка, слышались песни. Бронзовый князь Владимир, возвышаясь над городом и Днепром, стоял на чугунном восьмигранном постаменте, похожем на часовню, взор Владимира направлен на восток — там простиралась необозримая равнина левобережья. Быть может, на месте князя вот так же стоял древний бог киевлян — деревянный Перун, впоследствии утопленный в Днепре с камнем на шее.

Любуясь панорамой города и думая о далеком прошлом здешних исторических мест, Василий Васильевич мысленно упрекнул себя в том, что мало еще он в своих скитаниях изучил родную Русь. Ему не хотелось расставаться с этим чудесным городом — колыбелью отчизны. Прахов упрашивал его еще погостить в Киеве или приехать снова на открытие памятника Богдану Хмельницкому. Но непоседливый, всегда стремящийся к новым путям и дорогам, Верещагин торопился в Москву и в подмосковное село Котлы, где ждала его начатая работа над циклом картин об Отечественной войне 1812 года.