Молниеносно выпалив это все – при этом не сказав ни слова, кроме этих двух:
«Спасибо, не надо, я только курю табак, причем английский, да только я, перед тем как сойти на берег, забыл набить трубку, кисет остался на борту, а с трубкой я никогда не расстаюсь. Я с ней буквально спать ложусь. Ведь лучший друг каждого капитана – это его трубка: должен же он за что-то держаться, когда шхуну качает и мир теряет точку опоры, – тогда просто необходимо за что-то крепко держаться, да, крепко держаться; а это, значит, Сегюльфьорд, прелестное местечко в такой день, только, как я уже сказал, тут нет движения и вообще ничего нет. А где же ваши добрые хозяева? Датчане где? Я их не вижу. Датчан здесь нет, и вообще никого и ничего нет, зато здесь есть мы – норвежцы! Забудьте датчан: они не умеют ни по морю ходить, ни рыбу ловить, умеют только драть поборы и забивать свиней! Зато здесь есть мы. Там, где всего не хватает, есть мы – норвежцы!»
Несмотря на то что шкипер так и лучился прямотой, словно недавно отчеканенная монета – новизной, этот пожилой норвежец оказал на хреппоправителя по-странному успокаивающее действие. Хавстейнн опасался, что его знаний норвежского языка окажется недостаточно для такого большого корабля, – но сейчас перед ним стоял человек, который разговаривал не языком, а глазами и понимал все, особенно невысказанное. Такие люди редкость – но он был как раз одним из них; он сказал, что его зовут Ляйф Лауритсен. Хреппоправитель пригласил его к себе в дом, и они побрели по пыльной земляной тропке: один квадратный и покачивающийся, другой – круглый и колченогий.
Остряки, настроенные антинорвежски, недовольно косились на них из-под стен домов: они ясно видели, что те оба хохочут. Вот это очень по-хреппоправительски! Он просто взял и пригласил того взгромоздиться на свою Подбородочницу! Это, небось, такому норвеголизу по нутру! Вы только гляньте, как он подлизывается, как заискивает, даже походку и то изменил!
В чем-то они были правы. У Хавстейнна в груди теснилось странное чувство. Все это было слишком большим. Слишком большим? Да, чересчур большим, великим, даже стурартовым! Как все это сочеталось? Этот корабль, эти паруса, эти бревна и доски, эти планы… и название «Аттила»! Что это было, если не вторжение? Может, ему следовало бы доложить об этом управителю страны или даже самому королю? Внутри него поднимались столбы пара – горячего непривычного пара, который пробирался между органами и конденсировался в каплях пота на лбу под фуражкой исландского хреппоправителя. От мысли обо всем этом количестве бревен и досок у него кружилась голова, и слава богу, если под пятками не вырастали какие-то там пружины. Ему казалось, что он вот-вот подпрыгнет и опишет над капитаном большую дугу, словно игрушечный клоун на пружинке, и поэтому он изо всех сил старался не отрываться от земли. Хавстейнн надеялся, что по нему незаметно, что он сейчас переживает, – а ведь тут под стеной дома стояли двое юношей и смотрели на него прищурившись – и вроде бы один из них был тайный сын Кристмюнда из Лощины?