Хреппоправитель ничего не мог поделать: перед глазами у него так и стояло, как вся эта белая древесина складывается на Косе в какое-то грозное укрепление, непривычное и странное. Мог ли он, как хреппоправитель, дать им на это разрешение? Должен ли он был продать им эту землю? А можно ли продавать землю иностранцам? Позволил бы такое преподобный Ауртни? Разве не вся земля на Косе принадлежала церкви? Он воспарил настолько, что буквально перестал знать то, что знал.

А где же пастор? Почему он не пришел? Это его чертово семейное счастье чересчур уж затянулось. С тех пор как церковь сдуло и родился первенец, пастор стал уже почти не пастор и даже не член совета хреппа, а с головой ушел в этих своих женщин в Мадамином доме, любовь и музыку! Броситься в крайности можно абсолютно во всем. Хавстейнн велел своему младшему мальчику, Лаурусу, который выбежал навстречу ему и капитану, привести пастора: он чувствовал здесь потребность в руководстве. Как только хреппоправитель, подтянутый и проворный, взбежал на крыльцо своего дома впереди капитана-норвежца, он увидел перед своим внутренним взором беловолосого Кристмюнда, сжавшего кулак: «А как же акулий промысел, Хавстейнн?!» А за его спиной толпа пищала: «Пусть эти гады нам платят!», «Не надо нам в нашем фьорде никаких треклятых предприятий!», «Норвеголюб!»

Несмотря на это все, он открыл свой дом будущему и пригласил его пройти, а после этого на миг обернулся на крыльце, чтоб посмотреть на Морекамень. Он яркозвездно искрился на весеннем солнце на старой каменной кладке. И – это было нельзя отрицать – камень явно улыбался ему. Вот это стурартово!

Значит, сказка уже пришла?

У Хавстейнна на душе было как у многих, кто вдруг не по своей воле оказался на перекрестке времен. Длинную темную зиму он потратил на препирательства из-за крон и эйриров в бесконечной переписке и на собраниях, посвященных плате за хранение китовых туш, вопросам о днях и часах, которые надо прибавить или убавить, о том, вводить ли льготу за большое количество китов, снижать ли плату по воскресеньям… – но вся эта долгая возня вдруг померкла перед внезапной волной весеннего солнца и цветов, так что больше никому не было видно, о чем шли споры в темноте. Ведь так ведет себя история. Она заставляет нас спорить о миллиметрах до полного изнеможения, а потом приносит целые метры и впихивает в нас, а мы к тому времени уже настолько усталые, что безропотно их проглатываем.

Сын хреппоправителя, запыхавшись, прибежал на порог гостиной с вестью, что преподобный Ауртни еще рано поутру уехал верхом в Хейдинсфьорд собирать народные песни и раньше завтрашнего утра домой не явится. Да уж, у каждого во фьордах свое счастье, подумал Хавстейнн и отослал мальчика, но маленький Лаурус тотчас вбежал обратно и возбужденно объявил отцу: «Они начали таскать доски!» – а затем умчался на Косу.