Хреппоправитель Хавстейнн смог занять гостей беседой, и марсейцы по его просьбе рассказывали истории из своих путешествий, а сквозь деревянный потолок тем временем доносилась возня женщин на верхнем этаже. Врач Гвюдмюнд немного поерзал на стуле и откашлялся. Он был человек медлительный, и ему было удобнее общаться с больными, нежели со здоровыми. Сфера его интересов почти полностью ограничивалась людскими хворями. Впрочем, его присутствие всегда хорошо влияло на всех: людям было приятно слышать шелест, с которым его бакенбарды терлись о жесткий воротничок рубашки. Послышалось, как пастор поднимается по лестнице – а Арне Мандаль тем временем описывал то, что он называл «солнцепутный ветер» – когда ветер все время дует из той стороны, в которой находится солнце, не важно, поднимается ли оно на востоке или закатывается на западе, – и этот «солнцепутный» ветер у них был все время: плавание из Кристиансунна до Сегюльфьорда заняло всего трое суток, – а ведь это было самое большое расстояние, которое преодолели корабль и капитан.

– Men det var jo storartig! [121] – улыбнулся хреппоправитель, а потом повернулся на сиденье и громко сказал по-норвежски в тот момент, когда преподобный Ауртни вошел в гостиную: – А вот и пастор со всеми своими женщинами!

Они проследовали за ним в лучшую гостиную: Сигюрлёйг, Гвюдлёйг, Вигдис и Сусанна, – все в длинных юбках и платьях – блистательный женский мир. Волосы уложенные, шали узорчатые, лица потупленные, взгляды быстрые.

– Четыре женщины! – сказал Эгертбрандсен, и гостиная в Мадамином доме наполнилась норвежским хохотом. – Но ведь Исландия не католическая, здесь пасторам нельзя иметь по четыре жены! – И они вновь расхохотались.

Арне поднялся с места и встал возле стола, покрытого скатертью, высоко подняв подбородок: такой уж он был человек, он вставал в присутствии женщин, хотя было не ясно, поступает ли он так в силу искреннего восхищения и обожания, или собственная красота со временем научила его так держать себя с противоположным полом. Во всяком случае, он, судя по всему, привык к тому, что женщины восхищаются им, и, подобно цирковому слону, которого уже слегка утомило всеобщее внимание, выработал особое поведение, которым отвечал на обожание.

Тишина наполнилась шорохом женских платьев, и Арне переводил глаза с одной женщины на другую, по всей этой радуге красоты, пока его взгляд не упал на лицо Сусанны, как раз поднявшей глаза с пола на стол, со стола – на спину хреппоправителя, а с его спины – на молодого капитана, точнее, на его тень – тень прямого человека на залитом солнцем окне. Из-за яркого света она не видела выражения его лица, лишь темный силуэт, длинную шею и взъерошенные волосы, а ему было видно ее лицо, и хотя он причалил к берегу совсем недавно, его сердце отдало швартовы, в груди поднялась качка, волны стали захлестывать все, что он, как ему казалось, знал и умел, так что кораблик его души, гордо несущий свои паруса, принялся скрипеть. Проходили напряженные секунды, проходили целые человеческие жизни, горы трогались с места, из фьордов уходила вода: а вдруг эта светловолосая, длинношеяя, пухлощекая, румяная, серьезная, темнобровая раскрасавица – это жена пастора?