Глава 9

Все равно, что сквозь войлок кричать…

Фортепиано пастору привезли прошлой осенью – огромный новый инструмент, для переноски которого с пристани в дом потребовалось шестеро человек, потому что этот высокий ящик был заполнен всей историей мировой музыки, а тяжелее всего весили приятели Бах и Бетховен. Теперь, когда во фьорде появился инструмент, настоящий инструмент, началась совсем другая жизнь! Для пасторши этот предмет стоил целой церкви. В ту зиму пасторская чета дала в Мадамином доме три концерта для лучшей публики городка – людей, которые умели сидеть на стульях. Песни Грига и Гаде вперемешку с более легкими шлягерами и, конечно же, «новейшие» народные исландские песни из седельной сумки пастора Ауртни. И тогда Вигдис решила, что в Сугробной косе вполне можно жить, хотя за окном ревел бескультурный буран.

И сейчас, когда кофепитие было завершено, словно необходимая бюрократическая процедура, моряки-сельделовы спешили приняться за работу: улов был ценный, – но пастор попросил их задержаться на пять минут: сейчас ему хотелось исполнить в честь визита хороших людей и хорошего дня песню, сочиненную им специально для такого случая: «Норвежские родичи! Дарите нам / вы новое время на свете…» Пастор сел за фортепиано, а Вигдис заняла место у того его конца, который был ближе к дверям, и потом они оба (правда, она – лучше и громче) запели эту специально сложенную песню присутствующим. «…Во фьорде улыбка бежит по горам, / и радости учатся дети». Слушатели зажмуривались и улыбались, как фьорд в солнечную погоду, – и светловолосый капитан вместе со всеми, хотя его глаза постоянно блуждали между женщиной, сидящей у края инструмента возле окна, и задней частью шеи аккомпаниатора.

Но по окончании песни, когда певица поклонилась и приняла аплодисменты публики, нарядный ребенок вдруг вырвался из объятий красавицы Сусанны и помчался к певице с громким возгласом: «Мама!» Вигдис, рассмеявшись, взяла дочь на руки и так поклонилась с ней, а аплодисменты стали еще громче. Эгертбрандсен крикнул: «Ура!», а сердце капитана воспарило ввысь, словно окрыленная кровяная колбаса: какое облегчение! Все мысли об убийстве, которые он лелеял, разом исчезли из его головы, и там начала свою неистовую пляску любовь, в сапогах на мокрой палубе; он бросил взгляд на Сусанну, и она, словно прочитав его мысли, на этот раз отплатила ему ответным взглядом.

Но взгляд у нее был безучастный – такой же безучастный, как пробки двух бутылок, не дающие никакого представления об их содержимом, обо всех мыслях, которые спали в этих стеклянных сосудах среди выверенных фактов, например, таких: вот к нам приехали иностранные гости, видеть новые лица – это всегда развлечение, а этот высокий светловолосый и впрямь необыкновенно миловиден, но его удачливость на море приведет к несчастьям на земле, это видно по его резким бровям – или как? Ишь, как он на меня смотрит, ну знаете ли, мой рассудок запретил мне заглядываться на красавчиков, дважды – это в два раза больше, чем надо, в обоих случаях тут бочки пустые, бочки-то пустые.