Глава 13 Хюгльюва

Глава 13

Хюгльюва

– Бегга! Ты слишком мало отрезаешь от головы!

Так Хюгльюва из Лощины (это, как уже говорилось, батрачка Кристмюнда) крикнула своей товарке, стоя у наполовину заполненной бочки во время небольшого перерыва. Бегга стояла на коленях недалеко от нее над примитивной разделочной доской – отломанным куском обшивки – и рьяно взрезала селедке жабры. Время уже перевалило за полночь, и работников начала одолевать усталость. Бегга стала делать надрез перед жабрами, а не под ними, как положено.

– Вот я сейчас твою отрежу, если не заткнешься! – ответила Бегга, чем вызвала взрыв смеха вокруг кучи рыбы, которая сейчас заметно уменьшилась, потому что мужчины закончили выгрузку уже несколько часов назад. Но шляпа по-прежнему лежала в ее середине и уже основательно пропиталась рыбьей слизью. Хюгльюва в ответ поправила повязку у себя на голове быстрыми грубыми движениями, а потом снова склонилась к блестящим от крови камням. В этой самой первой в Исландии бригаде раздельщиц сельди она была самая старшая: ей было уже хорошо за тридцать.

Родилась она в Лощине – внебрачный ребенок вскоре умершей батрачки. Хозяин выбрал ей отца из своих батраков-моряков, а также дал ей это необычное имя – Хюгльюва Халльдоурсдоттир, и многие восприняли это как насмешку. Но на хуторе Кристмюнда она выросла, стала батрачкой с шести лет и с тех пор так и работала, и никогда не бывала замужем (да ей и не полагалось мужа[129]), никогда не знавала никаких любовных утех, разве что с обратным знаком – в те немногие разы, когда прекрасноволосый хозяин вскакивал на нее верхом, почти ни от кого не таясь, в тот год, когда расцвел цветок ее девичества. От его опыления произрос плод, который хозяин, от большой любви, не велел выносить на пустошь, а пристроил в соседний фьорд. В те дни Хюгльюва была так же красива, как ее имя, и сейчас, хотя тяжелый труд покрыл ее черты патиной, еще можно было разглядеть, что лицо у нее симпатичное: с прямым носом и высокими скулами. Но суровая жизнь стиснула ее губы, искусала ее щеки морозом и сделала выражение глаз каменным. В бровях и под глазами она носила глубокие следы бессонных ночей.

Но это был совсем новый вид тяжелой работы! И как он был не похож на рабский труд дома! Они – несколько батрачек, – закончив день на сенокосе, забежали на Косу, и она с радостью кинулась в этот водоворот (и это целый день промахав граблями!) просто из любопытства, бездумно; лишь после первой бочки она узнала, что хозяин запретил своим работникам близко подходить к «этой чуши», но она уже вошла во вкус и не могла остановиться. Она была не в состоянии это объяснить, но такая работа была больше похожа на развлечение, наверно, из-за того, что тут было многолюдно: все эти лица… А может, еще и из-за норвегов: один из них, научив ее обращаться с селедкой, со смехом обнял ее, и они посмотрели друг другу в глаза. Он обходился с ней неизвестным ей образом – это называлось «с уважением», – и к тому же мужчины не глядели на нее с прошлого века. Она вся помолодела.