– Стина, пойдем!

Ребенок стоял как зачарованный, наполняя широко распахнутые глаза зрелищем селедки, и носилок, и бочек, и тачек, и мужиков, и женщин, и мальчишек, и собак, и талей, и корзин, и сотни чаек, реющих вокруг. Одна из них плавно опустилась на кучу сельди. А оттуда пересела на прибрежный камень рядом с ней – такой белоснежный и чистый, а потом нерешительно отправилась снова в полет, но далеко не улетела, а раскинула крылья над согнувшейся, сверкающей от слизи раздельщицей и украдкой села на борт бочки рядом с ней, мгновение посидела там, но тут подошел один из экипажа «Марсей» и с руганью прогнал птицу, погрозив ей влажно блестящим точильным бруском. Чайка обратилась в бегство, но ей не удалось увернуться от искрящегося бурого табачного плевка, который послал ей вслед моряк, описавшего невероятно быструю изящную дугу. Он опустил углы губ подковкой, сделал рывок головой, – и из этой подковы вылетела слюна и приземлилась на хвост птице, только-только поднявшейся в воздух, так что она пронесла этот плевок на себе над кучей рыбы в течение секунды, а потом он соскользнул с ее хвоста и канул в эту серебристую груду рядом со шляпой.

Белая чайка, коричневая слюна, серебряная селедка: из этого сплелось первое воспоминание в душе дочери сегюльфьордского пастора – из первого засола сельди, происходившего в том месте.

Глава 12 Женщина вверх ногами

Глава 12

Женщина вверх ногами

Несмотря на старания местных жителей (этого самого нового в мире рабочего класса!), работа затянулась. К тому же к раннему вечеру запас бочек иссяк, поэтому пришлось остановиться и подождать, пока плотники соорудят из остатков досок высокие кадки и какие ни есть подобия бочонков. Из церкви принесли начерно сколоченную церковную кафедру, чтобы и ее наполнить селедкой. Все прочие приоритеты в одночасье пропали: всё ради улова!

Пока работники простаивали, Арне Мандаль дал банкет на шхуне «Марсей» по случаю этого дня, и этого вечера, и любви, и у окошка камбуза на палубе образовалась живописная очередь. Многие из девушек никогда не ступали на палубу корабля, а ниже нее тем более не бывали. Датский кок-ворчун Прест стоял над кастрюлями с тунцом, обливаясь пóтом, и ругал капитана за его гостеприимство: “Det snakker hann ikke med mig om, nej!” [128] – в промежутках отхлебывая ром из бутылки, которую прятал в тайнике над одной балкой. На десерт Гест со товарищи получили по огромной корабельной галете и горячее коричневое молоко, по вкусу напоминавшее самый лучший час будущего. Никто никогда не забудет этот день, этот вечер, эту ночь.