Солнце скатилось со склона горы в устье фьорда с западной стороны, словно медлительный снежный ком-переросток, и оттуда выкатилось на вечерне-гладкую равнину моря. И тут стало светлее, потому что море многократно усиливало лучи, – но при этом тень нового склада переползла на кучу селедки. Сегюльфьордские работники раньше никогда не радовались вечерней тенистой прохладе: с раздельщиц катился пот, и в каждую бочку скатывалось по капле. Даже у Анны из Мучной хижины лицо разрумянилось. Нет, никогда еще эти девушки и женщины-работницы так не расцветали, как сейчас, когда в тени склада алели щеки – у них, насытившихся, разгоряченных от усталости, со свежими мозолями на ладонях. Пока Хюгльюва из Лощины распрямлялась и тянула свой суровый профиль к небесам, батрачки со Старого хутора перешучивались между собой о том, что, мол, потом какой-нибудь граф-датчанин, жирный как свинья, будет уплетать эту селедку, засоленную в их собственном поту.

Торговец Кристьяун дошел до угла собственного склада (дальше не решился) и оттуда смотрел во все глаза на это роскошное зрелище: всех этих трудящихся людей под высокими мачтами и тучу чаек над ними. Затем он увидел, как через Затон перевезли человека с белыми волосами: предводитель акулятников из Лощины тяжко восседал на корме, поручив своему мальчишке орудовать веслами, и держал подзорную трубу. На середине Затона он остановил лодку, не осмеливаясь двигаться дальше, и поднес трубу к глазу. Видимость сегодня была такая, что все было отлично видно даже из прошлого.

Капитан Арне Мандаль поднялся на палубу, раздосадованно бранясь после перепалки с коком-датчанином, кинул быстрый взгляд на емкость с селедкой: вот из чрева корабля взмыла еще одна корзина, наполненная сельдью, и тросы сверкнули в полночной светлоте! – а потом побрел обратно на корму. Чайки вспорхнули с гика и пересели на рею, а также очистили место на заляпанном пометом релинге, куда капитан облокотился и стер с лица усталость, уронил плевок в замутненную рыбьими потрохами воду внизу и посмотрел на то множество людей, которое он организовал за один этот день. Он видел, как Эгертбрандсен сидел на швартовой тумбе, широко расставив ноги, которым мешало брюхо, и курил трубку. Дым от него и от трубки устремлялся вертикально вверх, придавая этому вечеру такой же поэтический оттенок, какой могло бы придать звучание гармони. «Ах, неужели сегодня он останется без выпивки?» – подумал капитан, а затем посмотрел прямо на солнце, которое уже переместилось на восток от склада и сидело посередине фьорда, на треть погрузившись в море, словно диск циркулярной пилы – в доску. На коньке крыши склада сидел обсидианово-черный ворон и следил за работами, словно датчанин-надзиратель.