Какое ужасное зрелище представлял собой капитан, когда ходил взад-вперед по палубе собственного судна, в жилах у него билась лихорадка, красоты горных вершин плыли перед глазами, его бытие разверзлось, большой блистательный мужчина превратился в пустую бочку, в которую все текло и из которой все вытекало. Он не понимал, что произошло. Что он сделал? Что на него нашло? Что, ангел его побери, тут стряслось? Его голова дрожала, сердце трепетало, руки тряслись, он искал поддержки у релинга, крепко вцепился в него и попытался успокоиться, глядя в глубину. Что он наделал? Мандаль оцепенел, когда рядом с ним встали двое пьяных матросов, кренясь от своей внутренней качки, из-за чего им в конце концов пришлось ухватиться за релинг. Затем они посмотрели на капитана, что-то мыча без слов, пока он не ответил им:

– Кок.

– Кок? – повторили они, до слюнотечения пьяные, и потом стали смотреть с ним в глубину, словно скромно одаренные комедианты.

– Кок, – повторил капитан, погруженный в свое послеубийственное раздумье.

Датчанин Прест исчез, умер, утонул. Разве эти недоумки и впрямь не видели, как Арне тащил тушу датчанина по палубе, угощая его пинками в живот, после чего спихнул в его собственный соленый ад? – Кок мертв, его поглотило море. А вы какого ляда так напились? Знаете же: мы завтра утром отчаливаем! – наконец зашипел капитан на своих подчиненных, которые таращили на него глаза, качая колеблющимися головами.

Затем он смачно сплюнул за борт и отпустил релинг, прошел к спуску в каюты и ушел вниз по трапу. Сусанна сидела на краю койки кока, закрыв лицо руками, и беззвучно рыдала, изредка шмыгая носом. Арне дал знать о своем присутствии, склонился к нижней койке и уселся с ней рядом, положив руку на ее дрожащую спину, но его оцепенение все еще не прошло, и он не мог сказать ни слова. Наконец она поднялась, отерла слезы со щек, потом посмотрела на него, но не смогла поймать его взгляд – он просто глядел перед собой. Она так и смотрела на это смотрение, пока он не проговорил:

– Чертовня чертова.

– Что ты с ним сделал? – спросила она.

Он повернул к ней голову, и она увидела в его глазах смерть, он убил того человека, убил ради нее и выбросил за борт. А он увидел в ее глазах, что убил не только его, но и ее – любовь. Теперь она была отмечена смертью, теперь она сама была мертва, а ведь они так и не взяли от этой любви ни единого поцелуя.

Она закрыла глаза (значит, все кончено?) и наклонила голову к его длинной шее, он крепче обнял ее (нет, может, и не совсем кончено?) – и тут перед его взглядом предстали штаны, висевшие на стене напротив койки. Его глаза привыкли к темноте, царившей здесь, в этой безглазой каюте, и он разглядел эти черные коротковатые штаны, висевшие на прикрепленных широких подтяжках светлого оттенка. На коленях у них были выцветшие лоснящиеся пузыри, которые смотрели на него, капитана, словно испуганные зрачки, полные упрека: «Ты убил нашего хозяина! Зачем ты убил нашего хозяина?»