Даже мне было страшно от его командного голоса. Как только мы вступили на территорию прачечной, офицер вмиг переменился в лице, и с той секунды мало чем отличался от безжалостного Кристофа Нойманна.

— Есть, — тут же отозвался молодой парень и болезненно ткнул винтовкой мне в плечо. — Пошла!

Я сделала несколько шагов вперед и оглянулась. Мюллер стоял на прежнем месте, провожая меня болезненным взглядом. Под скудным уличным фонарем я уловила, как на его лице отразилась молчаливая скорбь. Он зажег сигарету и стоял понуро еще некоторое время, пока меня окончательно не завели в холодное и мало освещенное помещение, на первый взгляд напоминавшее медпункт.

Я не знала увидимся ли мы вновь. Меня трясло от неизвестности, от того дикого холода и безысходности, что царили в тех стенах. Но утешало лишь одно — совсем скоро я встречусь с сестрой.

В ушах раздавался какой-то непрекращающийся гул. Что-то в самом сердце прачечной бесконечно и монотонно гудело. Рядовой приказал оставить вещи и грубо осмотрел меня на предмет оружия. Смешно было осматривать беззащитную русскую девушку, которая трясется только от одного бездушного взгляда. Но на тот момент мне было не до смеха.

Парень разбудил кого-то из медперсонала и вышел из помещения. Отныне я находилась в руках немецкой женщины средних лет, которая едва успела накинуть белый халат. Ее сонные серые глаза мельком оглядели меня хмурым взглядом.

— Непослушник? — спросила она на ломанном русском и наспех убрала короткие светлые волосы с лица.

Я кивнула.

— Откуда вы только беретесь. Сидели бы и дальше у своих помещиков… — недовольным тоном пробубнила она на немецком, усевшись передо мной. А затем произнесла на русском едва различимые слова. — Одежда. Снять. Голый.

Я послушно разделась и предстала перед ней полностью обнаженной. Ее недовольный и даже сердитый взгляд внимательно осмотрел мое тело вместе с ледяными руками, неприятными до мурашек. Благодаря холодному воздуху, который царил в помещении, и ее рукам, я вмиг превратилась в одну сплошную льдинку.

Ее худощавое и не очень дружелюбное лицо периодически мелькало перед глазами. Серые глаза у нее были злые, смотрели на меня предвзято и даже с неким отвращением. Губы тонкие и шибко бледные были намертво сжаты в плотную линию, кончик носа, как и у большинства немцев был заострен, а скулы ярко выражены. Было неприятно находиться в ее обществе и тем более ощущать на теле ее резкие и грубые прикосновения. Когда ее взгляд остановился на нательном крестике, она тут же недовольно сморщила тонкий прямой нос.