— А що сюда сослали? — удивилась незнакомая девушка с красивыми зелеными глазами, сидевшая по правую руку от Галины. — Небось воровать начала? Или полюбовницей ее мужа стала?

Женщины вокруг засмеялись: кто-то тихонько подавил смешок, а кто-то, не сдержавшись, заржал как лошадь.

— А ты все об одном думаешь, Надька, — с упреком произнесла Вера, направив на нее тепло-карие глазки.

— Не всем же быть такими благородными фифами, Верочка, — усмехнулась Надежда, сверкнув двумя изумрудами в сторону Веры. Имя девушки она выделила по-особенному, с нескрываемым презрением.

— Да нет же… Я под утро разговор фрау Розы и фрау Греты подслушала, — с интригой в голосе начала другая незнакомая девушка полноватого телосложения, наклонившись вперед. — Катьку офицерик какой-то приволок, в кителе красивом… черном. Видать из этих… из эсэсовцев.

— Да ты що, Тонька! А ну-ка, Катька, признавайся, що ты там такого натворила? — с интересом спросила Надежда, а на лице ее нарисовалась язвительная улыбка.

— Хватит лясо точить! — раздался громогласный голос Гальки. Ее кулак громко стукнул по поверхности стола, и несколько кружек вздрогнули. — Забыли, що на завтрак тильки пять минут отведено? Давайте… шнеля, шнеля!

— Почему они тебя фифой называют? — тихо спросила я у Веры, когда мы пошли вслед за фрау Гретой в рабочие цеха.

— Я из семьи профессоров… Знаю французский и английский, — призналась Верочка. — Мама француженка у меня, вот и научила всему, что знает.

— Так ты из бывших?.. — удивилась я. — Как же ты тогда здесь оказалась?

— Из бывших дворян? — хохотнула девушка, застенчиво прикрыв тонкие алые губки ладонью. — Нет, мой отец еще с начала девятисотых годов в партии большевиков состоял… революционером был, так сказать. Он у меня образованный, доктор наук, поэтому помогал красноармейцам в госпитале во время Гражданской. А в империалистическую фронтовым доктором был. До сорок первого преподавал в ленинградских институтах, ему даже предлагали место в министерстве здравоохранения… — девушка с грустью опустила тепло-карие глаза с темными густыми ресницами. — А я… я на лето отправилась к бабушке в деревню в Псковской области… там и застала войну. Бабку мою сразу расстреляли за помощь партизанам, а меня вот… сюда угнали. Про родителей своих до сих пор ничегошеньки не знаю. Как они там… живы ли. Слухи ходят, что Ленинград под блокадой немцев.

— Прости, я… я не хотела рану ворошить, — извинилась я, нервно подергивая край теплой куртки. — Нашу мамку тоже фрицы убили, нас с Анькой сюда свезли. Недавно узнала, что и брат наш младший погиб под Ленинградом…